Джон Рескин – Когда-то тому назад... Сказки английских писателей (страница 35)

— Кто же это? — неожиданно спросил Пак. — Жак Татшом?

— Нет, Джек Маржет, — ответил мистер Калпепер,

— Джек Маржет из Нью-Колледжа[29]. Этот коротышка-весельчак, ужасный заика? Чего ради заика Джек оказался в Оксфорде?

— Он приехал из Сассекса в надежде, что король, усмирив бунтовщиков, как они называли нас, армию парламента, сделает его епископом. Его колледж собрал королю изрядную сумму денег в долг, которые тот так и не вернул, как и не сделал епископом простофилю Джека. Когда мы с Джеком встретились, он уже успел насытиться по горло королевскими обещаниями и думал только о том, как бы вернуться к своей жене и малышам. Сверх всяких ожиданий это произошло очень скоро. Как только я оправился от раны и смог ходить, этот Блэгг просто вышвырнул нас обоих из лагеря, объясняя это тем, что мы заразные: я лечил больных чумой, а Джек лечил меня. Теперь, когда король получил деньги, собранные колледжем Джека, сам Джек был ему больше не нужен, а меня терпеть не мог доктор из отряда Блэгга, потому что я не мог молча сидеть и смотреть, как он калечит больных (а ведь он был из Колледжа врачей!). Поэтому-то Блэгг, скверно ругаясь, вышвырнул, повторяю, нас из лагеря, обозвав на прощание чумной заразой, пустомелями и надоедливыми прохвостами.

— Ого! Он назвал тебя надоедливым, Ник? — Пак даже подскочил. — Да-да, вовремя пришел Оливер[30] очистить эту землю! Ну, и как же вы с честным Джеком действовали дальше?

— Мы были некоторым образом вынуждены держаться вместе. Я хотел идти к своему дому на Спиталфилдс[31], а он к своему приходу в Сассексе, но дело в том, что районы Уайлтшира, Беркшира и Гэмпшира были охвачены и поражены чумой, и Джек обезумел от мысли, что болезнь могла добраться и до деревни, где жила его семья. Я просто не мог оставить его одного. Он ведь не оставил меня, когда я был в беде. Так что я не мог не помочь ему, да к тому же вспомнил, что рядом с приходом Джека, в деревне Грейт Уигсел, живет мой двоюродный брат. Так мы и отправились из Оксфорда — кожаный камзол военного под ручку с сутаной пастора, полные решимости отныне и впредь не встревать больше ни в какие войны. И то ли потому, что мы выглядели оборванцами, то ли потому, что чума сделала людей более мягкими, — но нас никто не трогал. Нет, конечно, разок нас все-таки засадили на полдня в колодки, приняв за мошенников и бродяг. Это случилось в деревне у леса святого Леонарда, где, как я слышал, никогда не поет соловей. Но я вылечил местному констеблю нарыв на пальце, а он вернул мне мой астрологический календарь, который я всегда ношу с собой, — Калпепер постучал пальцем по тощей груди, — и мы отправились дальше.

Чтобы не морочить вам голову всякой чепухой скажу что мы добрались до прихода Джека. Был вечер, и шел проливной дождь. Здесь наши пути должны были разойтись, потому что я собирался идти к брату в Грейт Уигсел; но пока Джек, вытянув руку, показывал мне колокольню своей церкви, мы увидели, как прямо поперек дороги лежит какой-то человек-пьяный, подумал Джек. Он сказал, что это один из его прихожан, некий Хебден, который до тех пор вел примерную жизнь. И тут Джек стал громко ругать себя, называя негодным пастырем, оставившим свою паству на растерзание дьяволу. Но я-то видел, что это чума, причем отнюдь не в начальной стадии. Перед деревней был выставлен чумной камень, и голова человека лежала на нем.

— Чумной камень? Что это такое? — прошептал Дан.

— Когда в деревне свирепствует чума, соседи перекрывают все ведущие в нее дороги, а ее жители выставляют на них или камень с выемкой наверху, или кастрюлю, или сковороду, чтобы те, кто хотел бы купить какие-нибудь продукты, могли бы положить в них деньги, перечень того, что им нужно, и уйти[32]. Через некоторое время сюда подходят те, кто готов продукты продать, — чего только человек не сделает ради денег! — хватают деньги и оставляют столько товара, сколько, по их мнению, на них полагается. Я увидел в луже серебряную монетку, а в руке человека размокший листок с перечнем того, что он хотел бы купить.

«Моя жена! О, моя жена и дети!» — вскричал вдруг Джек и бросился вверх по склону холма. Я за ним.

Из-за сарая выглянула какая-то женщина и прокричала нам, что в деревне чума и что мы, ради спасения собственных жизней, должны бежать отсюда.

«Любовь моя! — говорит Джек. — Мне ли от тебя бежать?»

Тут женщина бросается к нему и говорит, что все дети здоровы. Это была его жена.

Когда мы со слезами на глазах вознесли благодарность богу, Джек сказал, что он не может принять меня так, как ему бы хотелось, и стал убеждать бежать из деревни, пока я не заразился.

— Ну, уж нет! Покарай меня бог, если я покину вас в такую годину, — отвечал я. — Избавление от болезни не только в руках богов, но частично и в моих.

— О, сэр, — обратилась ко мне женщина, — вы врач? У нас в деревне нет ни одного.

— Тогда, люди добрые, я обязан остаться у вас и трудом оправдать свое звание.

— По-послушай, Ник, — начал, заикаясь, Джек. — А ведь я все время принимал тебя за свихнувшегося проповедника круглоголовых[33].

Он засмеялся, затем засмеялась его жена, за нею я-прямо под дождем нас всех троих охватил беспричинный приступ смеха, который мы в медицине называем приступом истерии. Тем не менее, смех успокоил нас. Так я остался у них.

— Почему ты не отправился дальше, к своему брату в Грейт Уигсел, Ник? — спросил Пак. — Это ведь всего семь миль по дороге.

— Но чума-то была здесь, — ответил мистер Калпепер и указал на уходящий вверх холм. — Разве я мог поступить иначе?

— А как звали детей священника? — спросила Юна.

— Элизабет, Элисон, Стивен и младенец Чарльз. Я сначала их почти не видел: мы с их отцом жили отдельно, в сарае для телег. Мать мы с трудом уговорили остаться дома, с детьми. Она и так намучилась.

А теперь, люди добрые, я с вашего позволения перейду непосредственно к основной теме рассказа.

Я обратил внимание жителей деревни на то, что чума особенно свирепствовала на северной стороне улиц, ибо там не хватало солнечного света, который, восходя к «prìmum mobile»-источнику жизни (я выражаюсь астрологически), обладает в высшей степени очистительными и оздоравливающими свойствами. Большой очаг чумы образовался вокруг лавки, где продавали овес для лошадей, другой, еще больший, на обеих мельницах у реки. Понемногу чума поразила еще несколько мест, но в кузнице, заметьте, ее не было и следа. Заметьте также, что все кузницы принадлежат Марсу, точно так же, как все лавки, торгующие зерном, мясом или вином, признают своей госпожой Венеру. В кузнице на Мандей-лейн чумы не было.

— Мандей-лейн? Ты говоришь о нашей деревне? Я так и подумал, когда ты упомянул про две мельницы! — воскликнул Дан. — А где тот чумной камень? Вот бы на него посмотреть!

— Так смотри, — сказал Пак и указал на куриный камень-поилку, на котором лежали велосипедные фонарики. Это был шершавый продолговатый камень с выемкой сверху, весьма похожий на небольшое кухонное корыто. Филлипе, который всему находил применение, обнаружил его в канаве и приспособил под поилку для своих драгоценных несушек.

— Этот? — Дан и Юна уставились на камень и смотрели, смотрели, смотрели.

Мистер Калпепер несколько раз нетерпеливо кашлянул, затем продолжал:

— Я стараюсь рассказывать столь подробно, люди добрые, чтобы предоставить вам возможность проследить — в той мере, насколько вы на это способны — течение моих мыслей. Чума, с которой, как я уже говорил, я боролся в Валлингфорде, графстве Оксфордшир, была гнилостной, то есть сырой по своей природе, поскольку она возникла в районе, где полно всяких рек и ручьев, и я, как уже рассказывал, лечил людей, погружая их в воду. Наша же чума, хотя, конечно, она и у воды сильно свирепствовала, а на обеих мельницах убила всех до единого, не могла быть побеждена таким способом. И это поставило меня в тупик. Хм-хм!

— Ну и что же вы делали с больными? — строго спросил Пак.

— Мы убеждали тех, кто жил на северной стороне улицы, полежать немного в открытом поле. Но даже в тех домах, где чума унесла одного, а то и двух человек, оставшиеся все равно наотрез отказывались покидать свой дом, боясь, как бы его не обчистили воры. Они были готовы умереть, лишь бы не расставаться со своим добром.

— Такова природа человека, — усмехнулся Пак. — Я не раз это наблюдал. А как чувствовали себя больные в поле?

— Эти тоже умирали, но намного реже тех, кто оставался в доме, да и то больше от страха и тоски, чем от самой болезни. Однако, люди добрые, признаюсь, мне никак не удавалось одолеть болезнь, никак не удавалось докопаться хотя бы до малейшего намека на ее происхождение и природу. Короче говоря, я был начисто сбит с толку зловещей силой и необъяснимостью этой болезни и поэтому наконец сделал то, что должен был сделать немного раньше: отбросил все предположения и догадки, какие у меня были, выбрал по астрологическому календарю благоприятствующий час, натянул на голову плащ, прикрыв им лицо, и вошел в один из покинутых домов, полный решимости дождаться, когда звезды подскажут мне разгадку.

— Ночью? И ты не испугался? — спросил Пак.

— Я смел, надеяться, что бог, заложивший в человека благородное стремление к постижению его тайн, не даст погибнуть преданному искателю. В положенное время — а всему под солнцем, я уже говорил, есть свое время — я заметил мерзкую крысу, распухшую и облезшую; она сидела на чердаке у слухового окна, через которое заглядывала Луна. И пока я смотрел на них — и на крысу и на Луну (а Луна направлялась к холодному старцу Сатурну, своему верному союзнику), крыса с трудом выползла на свет и там, прямо на моих глазах, подохла. Потом появилась еще одна, видно из того же стада, она улеглась рядом и точно так же подохла. Еще некоторое время спустя — примерно за час до полуночи-то же произошло с третьей крысой. Все они перед смертью выползали на лунный свет, что немало меня поразило, поскольку, как мы знаем, лунный свет благоприятен, но отнюдь не вреден для этих ночных тварей, а Сатурн, будучи, как вы бы сказали, Луне другом, только усиливал ее зловещее влияние. И, тем не менее, эти три крысы нашли смерть именно в лунном свете. Я высунулся из окна посмотреть, кто же из небесных владык сражается на нашей стороне, и увидел там славного верного Марса, очень красного и очень горячего, спешащего к закату. Чтобы лучше все разглядеть, я вылез на крышу.