Джон Рескин – Когда-то тому назад... Сказки английских писателей (страница 34)
После вечернего чая Дан и Юна, взяв по велосипедному фонарику, стали играть в прятки. Свой фонарь Дан повесил на яблоню, что росла на краю цветочной клумбы в углу обнесенного забором сада, а сам, скрючившись, притаился за кустами крыжовника, готовый мгновенно выскочить оттуда, как только Юна нападет на его след. Он видел, как в саду появился свет и вдруг исчез, потому что девочка спрятала фонарик под плащ. И когда он прислушался к ее шагам, сзади у клумбы кто-то кашлянул — и Дан и Юна подумали, что это садовник Филлипс.
— Не беспокойтесь, Фиппси, — крикнула Юна через грядку спаржи. — Не истопчем мы ваших грядок. Она направила фонарик туда, откуда донесся кашель, и в освещенном кругу дети увидели человека, похожего на Гая Фокса[20], в черной мантии и остроконечной шляпе, который шел по дорожке рядом с Паком. Дан и Юна бросились к ним навстречу. Человек заговорил с ними о каких-то пазухах во лбу, и только спустя некоторое время дети поняли, что он предостерегает их от простуды.
— А ведь вы сами немного простужены, правда? — спросила Юна, потому что в конце каждом фразы человек многозначительно покашливал. Пак рассмеялся.
— Дитя, — отвечал человек, — ежели Небесам угодно поразить меня немощью…
— Брось, брось! — вмешался в разговор Пак. — Ее устами говорит сама доброта. Я ведь знаю, что половина твоих покашливаний — лишь уловка, чтобы сбить с толку невежд и глупцов. Но это просто ни к чему, ведь ты, Ник, достаточно честен, чтобы тебе верили без всяких там покашливаний и похмыкиваний.
— Дело в том, люди добрые, — незнакомец пожал своими худыми плечами, — что толпа невежд не любит правду без прикрас. В силу чего мы, философы, вынуждены в качестве приправы использовать разные уловки, желая привлечь их взоры и-хм-хм — заставить прислушаться.
— Ну, что ты думаешь об этом? — серьезно спросил Пак Дана.
— Пока еще не понял, — ответил Дан. — Похоже на школьные уроки.
— Что ж! Ник Калпепер[21]-не последний среди учителей. Послушай, Дан, где нам тут можно обосноваться — так, чтоб быть на воздухе?
— Можно на сеновале, по соседству со стариком Мидденборо, — предложил мальчик. — Он не будет возражать.
— Что-что? — переспросил мистер Калпепер, нагнувшись и рассматривая освещенные фонарем цветы черемицы, — Мистер Мидденборо нуждается в моих скромных услугах, да?
— Слава богу, нет, — ответил Пак. — Это всего лишь пони, чуть больше осла, ты его сейчас увидишь. Пошли!
Их тени запрыгали и заскользили по стволам стоящих стеной яблонь. Они шеренгой вышли из сада, миновали мирно кудахчущий курятник и дружно храпящий загон для свиней и подошли к сараю, где стоял Мидденборо — старый пони, таскающий сенокосилку.
У входа в сарай лежал плоский камень, служивший цыплятам поилкой. Дети поставили на него фонарики, и в их лучах дружелюбные глаза пони сверкнули зелеными огоньками, которые затем медленно переместились к сеновалу. Мистер Калпепер нагнулся и вошел внутрь.
— Ложитесь осторожно, — сказал Дан. — В сене полно веток и колючек.
— Лезь! Лезь! — подбодрил его Пак. — Это не самое скверное место, в каких тебе, Ник, доводилось останавливаться. — Толчком ноги Пак открыл половинку ворот и указал на ясное небо. — А вот так и звезды видно. Смотри, Них, вон планеты, с чьей помощью ты колдуешь. Что же твоя мудрость говорит тебе о той блуждающей переменной звезде, что видна сквозь ветки яблони?
Дети улыбнулись. Это был велосипед, который они узнали бы из сотни. Его вели вниз по крутой тропке.
— Где? Там? — Мистер Калпепер резко подался вперед. — Это фонарь какого-нибудь фермера.
— О нет. Ник, — сказал Пак. — Это необычайно яркая звезда из созвездия Девы, клонящаяся в сторону Водолея, которого недавно сокрушили Близнецы[22]. Правильно, Юна?
— Нет, — ответила девочка. — Это медсестра из нашей деревни. Она едет на мельницу навестить недавно родившихся двойняшек. Сестра-а! — крикнула Юна, когда свет фонарика остановился в конце склона. — Когда можно будет поглядеть двойняшек Морриса? И как там они?
— Может быть, в воскресенье. У них все отлично! — крикнула медсестра в ответ и, позвонив — динь-динь-динь! — стремительно скрылась за поворотом.
— Ее дядя — ветеринарный врач неподалеку от Бенбери[23], - объясняла Юна. — Когда ночью вы звоните к ней в дверь, звонок звенит не внизу, как у всех, а около ее кровати. Она сразу вскакивает — а на каминной решетке всегда стоят наготове сухие туфли — и едет туда, где ее ждут. Мы иногда помогаем ей переправлять велосипед через ямы. Почти все малыши, за которыми она следит, выглядят отлично. Она нам сама говорила.
— Тогда я не сомневаюсь, что она читает мои книги, — спокойно произнес мистер Калпепер. — Близнецы на Мельнице! — бормотал он. — »И изрек он: станьте людьми, сыны человеческие».
— Вы кто — доктор или пастор[24]? — спросила Юна.
Пак даже вскрикнул и перекувырнулся в сене. Но мистер Калпепер был вполне серьезен. Оy отвечал, что он и доктор, и астролог, одинаково хорошо разбирающийся и в звездах, и в лекарственных травах. Он сказал, что Солнце, Луна и пять планет, называемых Юпитер, Марс, Меркурий, Сатурн и Венера, правят всем и всеми на Земле. Эти планеты живут в созвездиях — он быстро очертил пальцем в воздухе некоторые из них — и переходят из созвездия в созвездие, как шашки переходят с клетки на клетку. Так, любя и ненавидя друг друга, они вечно движутся по небу. Если бы какой-то человек узнал их симпатии и антипатии, — продолжал он, — он мог бы заставить их вылечить своего больного, навредить своему врагу или вскрыть тайные причины событий и явлений. Мистер Калпепер говорил об этих пяти планетах так, будто они были его собственные или будто он давно против них боролся. Дети по горло, как в нору, зарылись в сено и сквозь открытую половинку ворот так долго смотрели на величественное, усеянное звездами небо, что под конец им стало казаться, будто они проваливаются и летят в него вверх тормашками, а мистер Калпепер все продолжал рассуждать о «триадах», «противостояниях», «соединениях», «симпатиях» и «антипатиях» тоном как нельзя лучше подходящим к обстановке.
У Мидденборо под брюхом пробежала крыса, и он несколько раз ударил копытом.
— Мид терпеть не может крыс, — сказал Дан, кидая старому пони охапку сена. — Интересно, почему?
— На это дает ответ Божественная Астрология, — сказал мистер Калпепер. — Лошадь, будучи животным воинским — она ведь несет человека в битву, — естественно, принадлежит красной планете Марсу-Богу Войны. Я бы вам его показал, но он сейчас почти ушел за горизонт. Крысы и мыши, выходящие на свой промысел по ночам, находятся в сфере господства Богини Луны. Теперь смотрите: Марс — красный, Луна-белая, Марс-горячий, Луна-холодная, и так далее; поэтому естественно, что между ними возникает, как я уже говорил, антипатия, или, как вы ее называете, ненависть. Эта антипатия передается всем существам, находящимся под покровительством этих планет. Отсюда, люди добрые, следует, что лошадь бьет копытом у себя в стойле, что вы видели и слышали сами, в силу тех же причин, которые определяют движение светил на неизменном лике небес! Хм-хм!
Пак лежал и жевал какой-то листок. Дети почувствовали, как он трясется от смеха. Мистер Калпепер решительно поднялся и сел.
— Я лично, — сказал он, — спас жизнь людям, и не такому уж малому числу, кстати, всего лишь тем, что вовремя подметил (а ведь для всего под солнцем есть свое время), вовремя подметил, говорю, связь между столь ничтожной тварью, как крыса, и этим столь же величественным, сколько и грозным серпом над нами. — Рука Калпепера вычертила полумесяц па фоне неба. — Между тем кое-кто, — мрачно продолжал он, — так до сих пор этого и не понял[25].
— Ты прав, — согласился Пак. — Нет никого глупее того, кто жизнь прожил, а ума не нажил.
Мистер Калпепер закутался в плащ и замер, а дети тем временем рассматривали Большую Медведицу над холмом.
— Не торопите его, — сказал Пак, прикрывая рот рукой, — Ник — что буксир с баржой, разворачивается весь сразу.
— Хм-хм, — неожиданно откашлялся мистер Калпепер. — Я докажу вам. Когда я был врачом в кавалерийском отряде и сражался против короля, или, точнее, против некоего Карла Стюарта, при Оксфордшире[26] (а учился я в Кембридже[27]), чума в окрестностях косила всех подряд. Я видел ее под самым боком. Так что тот, кто говорит, будто в чуме я ничего не смыслю, тот абсолютно далек от истины.
— Мы признаем это, — торжественно сказал Пак. — Но к чему говорить о чуме в такую бесподобную ночь?
— Чтобы доказать мое утверждение. Поскольку чума в Оксфордшире, люди добрые, распространялась по каналам и рекам, то есть была гнилостной по своей природе, она была излечима только одним способом — пациента надо было опустить в холодную воду и затем оставить лежать в мокрой одежде. По крайней мере, именно таким способом я вылечил несколько человек. Заметьте это. Это связано с тем, что случится дальше.
— Заметь и ты, Ник, — произнес Пак, — что перед тобой не коллеги из Колледжа врачей, а всего лишь мальчик и девочка, да еще я, бедный эльф. Поэтому давай-ка, старый лишайник, говори проще и не мудри.
— Если говорить просто и по порядку, то солдаты короля прострелили мне грудь, когда я собирал буковину на ручье неподалеку от Темзы[28], и привели меня к своему полковнику, некоему Блэггу или Брэггу, которого я честно предупредил, что провел последнюю неделю среди пораженных чумой. Он велел бросить меня в какой-то хлев, очень похожий на этот, — умирать, как я полагал; но один из их священников ночью пролез ко мне и перевязал мне рану. Он был родом из Сассекса, так же как и я.