Джон Рескин – Когда-то тому назад... Сказки английских писателей (страница 32)
Я был рад снова почувствовать запах овец, увидеть широкое небо, тянущееся от края до края, услышать рокот моря. Я спал под открытым небом, завернувшись в шкуры, а пастухи о чем-то до утра меж собой говорили.
На следующий день я отвел их к деревьям, захватив с собой, как и обещал, мясо, шерсть и творог. Дети Ночи тоже, как обещали, разложили ножи на траве под деревьями и, спрятавшись в зарослях, наблюдали за нами. Их Жрица окликнула меня и спросила:
— Ну, что ваш народ?
— Их сердца изменились. Раньше я их чувствовал, теперь — нет.
— Это потому, что у тебя только один глаз. Приди ко мне, и я буду твоими обоими глазами.
— Нет, — сказал я. — Я должен научить мой народ пользоваться ножом, как прежде ты научила меня.
— Дело в том, что нож держат в руке не так, как топор.
— Все, что ты сделал, — сказала она, — ты совершил не ради своего народа, а ради женщины.
— Тогда почему же бог принял мой правый глаз? И почему ты сердишься? — спросил я.
— Потому что бога может обмануть любой мужчина, а женщину — ни один. И я не сержусь на тебя. Я только очень тебя жалею. Подожди немного, и ты своим единственным глазом увидишь почему, — ответила она и скрылась среди ветвей.
Мы отправились обратно, каждый нес свой нож и со свистом рассекал им воздух — тссс — тссс. Топор никогда не свистит. Он ухает — умп-умп. И Зверь услышал. Зверь увидел. Он понял! Он везде от нас убегал. Мы все смеялись. Когда мы шли по пастбищу, брат моей матери — Вождь Мужчин — снял свое ожерелье Вождя, составленное из желтых морских камешков…
— Из чего? А, вспомнил! Янтарь! — воскликнул Пак.
— …и хотел надеть его на меня.
— Нет, — ответил я, — я и так доволен. Что может значить один потерянный глаз, если другим я вижу жирных овец и здоровых ребятишек, бегающих в безопасности? Брат моей матери сказал тогда всем остальным: «Я же говорил вам, что он ни за что не примет этот дар». Потом они стали петь песни на нашем древнем языке — песню Тора. Я запел вместе с ними, но брат моей матери сказал: «Это твоя песня, о Купивший Нож! Мы сами споем ее Тор!»
Но я еще ничего не понимал, пока не увидел, как все обходят мою тень. Тогда я понял, что меня считают богом, подобным богу Тору, который пожертвовал правой рукой, чтобы победить Большого Зверя.
— Неужели богом? — чуть не выкрикнул Пак.
— Клянусь Ножом и Меловыми Холмами, да! Они расступались перед моей тенью, как расступаются перед Жрицей, когда она идет в Долину Мертвых. Я испугался. И утешал себя только одним: «Моя мать и моя Возлюбленная никогда не назовут меня Тором». Но все равно меня охватывал страх, как он охватывает человека, на бегу свалившегося в яму с крутыми склонами, когда он начинает чувствовать, что выбраться оттуда будет очень трудно.
Когда мы пришли к прудам, там уже собрались все. Мужчины показывали ножи и рассказывали, как они их поучили. Пастухи видели, как Зверь улепетывает от нас. Сбившись стаями, с диким воем, волки уходили на запад, за реку. Зверь понял, что наконец-то, наконец-то у нас появился нож! Да, он понял! Я сделал свое дело. Потом среди Жриц я нашел свою Возлюбленную, Она взглянула на меня но даже не улыбнулась. Обращаясь ко мне, она делала знаки, какие делают Жрицы, совершая жертвоприношения на могилах предков. Я хотел заговорить, но брат моей матери сказал, что он будет моими устами, как будто я был одним из тех богов, от чьего имени наши Жрецы[19] говорят с народом в канун Иванова дня.
— Помню, помню. Мне ли не помнить этот праздник! — воскликнул Пак.
— Рассердившись, я пошел к дому матери. Она хотела встать передо мной на колени. Я уже совсем разозлился, но она сказала: «Только бог осмелился бы так говорить со мной, Жрицей. Человек побоялся бы кары богов». Я взглянул на нее и рассмеялся. Мне было грустно, но я смеялся и не мог остановиться. Вдруг меня окликнули на нашем древнем языке: «Top!» На пороге стоял юноша, с которым я сторожил свои первые стада, тесал первую стрелу, сражался с первым Зверем. Он просил моего разрешения взять себе в жены мою Возлюбленную. Он стоял, не смея поднять на меня взор, почтительно положив руки на лоб. Он весь трепетал от страха, но это был трепет перед богом, меня же человека, мужчину — он не боялся. Я не убил его. Я сказал: «Позови ту девушку». Она тоже вошла без страха — она, та самая, что ждала меня и встречалась со мной у наших прудов. Она не опускала глаз, ведь она была Жрицей. Как я смотрю на облако или гору, так смотрела она на меня. Заговорила она на древнем языке, на котором Жрицы обращаются с молитвами к богам. Она просила, чтобы я разрешил ей разжигать огонь в доме этого юноши и еще чтобы я благословил их детей. Я не убил ее. Я услышал, как мои собственный голос, съежившийся и застывший, отвечал: Пусть будет по-вашему Они вышли, взявшись за руки. Мое сердце съежилось и застыло, в голове прошумел ветер, в глазах почернело. Я спросил у матери: «Скажи, может ли бог умереть?» — и, прежде чем провалиться в гудящую темноту, успел услышать ее взволнованный голос: «Что с тобой? Что с тобой, сынок?» Я свалился без чувств.
— О бедный, бедный бог, — сказал Пак. — А что же твоя мудрая мать?
— Она поняла. Как только я свалился, она все поняла. Когда я пришел в себя, она прошептала мне на ухо: «Будешь ли ты живой или мертвый, в прежнем образе или нет — я останусь твоей матерью». Это было хорошо, это было лучше, чем та вода, что она мне подала, лучше, чем само выздоровление. Мне было стыдно, что я упал, но все равно я был счастлив. Она была счастлива тоже. Мы не хотели терять друг друга. У каждого человека есть только одна мать. Я подбросил в огонь дров, запер дверь и, как в прошлые годы, сел у ее ног, а она расчесывала мне волосы и пела. Наконец я спросил:
— Что мне делать с теми, кто называет меня Тором?
— Тот, кто совершил подвиг, доступный одному богу, должен вести себя, как бог, — ответила она. — Я не вижу другого выхода. Пока ты жив, люди будут тебе послушны, словно овцы. Ты не можешь их прогнать.
— Эта ноша более тяжелая, чем я могу вынести, — сказал я.
— Со временем будет легче. Со временем, возможно, ты не захочешь променять это ни на одну девушку. Будь мудрым, будь очень мудрым, сынок, потому что единственное, что тебе осталось, — это принимать, подобно богу, поклонение, песни и славословие в свою честь.
— О, бедный бог! Но когда тебе поклоняются или поют песни в твою честь — это не так мало.
— Я знаю, что не мало, но я отдал бы все-все за собственного малыша, который бы раздувал пепел в моем очаге. — Человек, выхватив нож из земли, засунул его за пояс и встал. — И все же — разве я мог поступить иначе? Овцы — в них наша жизнь.
— Эта история стара как мир, — отвечал Пак. — Я слышал ее не только на Меловых Холмах, но и среди деревьев, там, где растут Дуб, Терновник и Ясень.
Полуденная тень заполнила все безмолвное пространство ложбины Норнтона. Зазвенели колокольчики овец, раздался требовательный лай Молодого Джима, и дети встали.
— Вы уже порядком поспали, — сказал мистер Дадни, когда стадо приблизилось. — Пора идти ужинать.
— Ой, посмотрите, что я нашел! — воскликнул Дан, протягивая каменный, голубоватого цвета наконечник для стрелы, новенький, словно только что выточенный.
— Да, — сказал мистер Дадни, — кто ближе к земле, тот видит больше. Я их часто находил. Кое-кто утверждает, что их сделали феи, но я-то знаю — их сделали простые люди, такие же, как мы, только страшно много лет назад. Если такие предметы хранить, они принесут счастье. А теперь ответь-ка: разве ты мог бы поспать в этом нашем лесу, в этих ваших деревьях так же, как ты поспал здесь, на Меловых Холмах?
— В лесу среди деревьев спать не хочется, — ответила Юна.
— Так какой же от них прок? — спросил мистер Дадни. — С тем же успехом ты мог бы просидеть весь день в сарае. Гони их Джим, гони!
Холмы, казавшиеся такими горячими и пустыми, когда дети сюда пришли, сейчас сплошь пестрели тенями: ветер, дувший с моря, перемешивал запахи чабреца и соли. Низкое солнце слепило детям глаза и золотило траву под ногами. Овцы бежали в загон сами. Молодой Джим вернулся к хозяину, и все вместе они пошли к дому, шелестя травой и оставляя за собой мечущиеся тени, похожие на тени великанов.
Песня пастухов