Джон Келли – Спасая Сталина. Война, сделавшая возможным немыслимый ранее союз (страница 30)

Афроамериканцам война, по крайней мере, предоставила новые рабочие места. Американцам японского происхождения она ничего хорошего не принесла. Война была игрой с нулевой суммой[228], разыгранной в декорациях американского Запада на фоне бескрайнего неба и мрачных равнин. Весной 1942 года Милтон Эйзенхауэр, директор Военного управления перемещений и брат генерала Дуайта Эйзенхауэра, рапортовал, что на тот момент 81 тысяча американцев японского происхождения находились во временных центрах сбора, 20 тысяч – в постоянных центрах перемещения, а 15 тысяч заблокированы в Восточной Калифорнии. В конце концов большинство задержанных были направлены в 11 лагерей для интернированных внутри страны. Во время визита в Белый дом весной 1942 года Милтон Эйзенхауэр докладывал президенту о лагерях, но о многом он умолчал, и о многом Рузвельт предпочел не спрашивать. В частности, речь не шла о том, как тысячи людей отправляются в путешествие в стиле «поторапливайся и жди» по центрам заключения после «грустного прощания с домами и фермами, построенными с таким трудом». В разговоре не фигурировал шок от прибытия в лагерь «Постон» в Аризоне, «Харт-Маунтин» в Вайоминге или «Топаз» в Юте, не упоминались адская жара и обжигающий холод, бесконечные ряды бараков, необходимость жить всей семьей в одной комнате, бюрократия и тоска, заборы из колючей проволоки и пулеметы, смотрящие в сторону задержанных во время утренней переклички. Существование лагерей не было тайной за семью печатями. Каждый, кто читал газеты, знал о них, и опросы показали, что общество одобряет эти меры. Даже Американский союз защиты гражданских свобод дал лагерям «зеленый свет».

В конце лета – начале осени 1942 года в США провели множество опросов об отношении населения к войне. Результаты показали, что у среднего американца понимание того, за что борется страна, практически не выходило за рамки песни «Боже, благослови Америку»[229], которую исполняла известная певица Кейт Смит. Осенью в своей пламенной речи антрополог и публичный интеллектуал Маргарет Мид предупредила, что одного патриотизма недостаточно. Победа требовала «страстных усилий каждого человека в этой стране, – сказала она. – Правительство должно мобилизовать людей не только для выполнения приказов, но и для участия в общем деле… [и] взять на себя ответственность за результат. Мы должны проявить свою волю к победе».

Той осенью Франклин Рузвельт размышлял похожим образом, и эти мысли привели его к тому, что он отправился в одну из самых необычных поездок за время своего президентства. Американский лидер в течение двух недель «гастролировал» по Америке, причем без помпезности и пафоса, с которыми обычно обставляют поездки президента. Турне должно было оставаться тайной, пока Рузвельт не вернется в Вашингтон: никаких парадов или выступлений, никаких предварительных уведомлений для рабочих на военных предприятиях, которые он инспектировал, а вместо уймы журналистов – лишь три репортера и восемь фотографов. Элеонора сопровождала его до Чикаго, а на протяжении всей поездки попутчиками Рузвельта были его двоюродные сестры Дейзи Сакли и Лора Делано, а также его давний партнер по юридическим вопросам Гарри Хукер и пес Фала.

Семнадцатого сентября президент покинул Вашингтон и отправился на поиски Америки. В Детройте, в окружении ликующих рабочих, он видел, как прямо на его глазах сотни листов металла превращаются в танк. На военно-морской тренировочной базе «Великие озера» недалеко от Чикаго он наблюдал, как рота морских пехотинцев тренируется на полосе препятствий, прыгает в окопы и вылезает обратно. В Форт-Льюисе в штате Вашингтон Рузвельт проинспектировал военных лыжников и наблюдал за тем, как фотографируют Фалу. На верфи Генри Кайзера в Портленде, штат Орегон, он обменивался шутками с рабочими. «Знаете, – сказал он, – я не должен находиться здесь сегодня. Надеюсь, вы сохраните [мой визит] в секрете». В Калифорнии он неожиданно посетил несколько авиазаводов и военно-морской госпиталь в Сан-Диего. В Новом Орлеане президент провел день в лодочной компании Хиггинса, которая разрабатывала новый десантный катер. Впоследствии эти катера будут доставлять американских солдат на пляжи Нормандии, Окинавы и на десятки полей других сражений, состоявшихся между этими операциями. А в Техасе президент посетил тренировочные базы ВВС.

Спустя несколько месяцев многим молодым людям, обменивавшимся остротами с президентом, предстояли боевые вылеты над Францией и Германией. Рузвельт намеревался найти ответы на два вопроса и вернулся в Вашингтон, удовлетворенный тем, что выяснил. Во-первых, Соединенные Штаты имели достаточно технических средств и производственных мощностей, чтобы победить в этой войне. Во-вторых, за легкомысленной внешностью молодых мужчин и женщин скрывалось ясное понимание того, насколько высоки ставки и насколько серьезны жертвы, на которые им придется пойти.

Восемнадцатого сентября, когда Рузвельт инспектировал оборонный завод в Детройте, в 2200 километрах к северу в арктическом небе неслись пикирующие бомбардировщики «Хейнкель» и многоцелевые самолеты «Юнкерс Ju 88». Они снизились до самой воды, выпустили торпеды – и корабли конвоя PQ-18 начали взрываться, как воздушные шарики на холодном арктическом воздухе. Опасаясь повторения печального опыта PQ-17, британские ВМС (50 боевых кораблей сопровождения, включая авианосец и две подводные лодки) приложили все усилия для защиты конвоя. Атаку удалось отбить, но это была пиррова победа. Двадцать первого сентября потрепанный PQ-18 прибыл в порт Архангельска, при этом из 40 транспортов 13 были уничтожены – меньше, чем в PQ-17, но все еще слишком много.

Первоначально Рузвельт и Черчилль договорились, что отправку конвоя PQ-19 следует отложить. Затем президент передумал. СССР находился в опасной ситуации. Но поскольку до начала операции в Северной Африке оставалось всего несколько недель, единственная уступка, на которую был готов пойти Черчилль, по сути, была жертвой ради жертвы. Он предложил в октябре отправить в СССР десять транспортов без сопровождения, надеясь, что темная осенняя луна укроет их от опасности.

Тем летом Сталинград затмил собой все. «Победа в Битве за Сталинград была не просто военной и экономической необходимостью, – пишет историк Ричард Овери, – а демонстрацией непокоренности и патриотизма». Город был основан в XVI веке как Царицын, порт на Волге, а в 1925 году его переименовали в Сталинград – формально в честь признания заслуг Сталина по его обороне[230]. В 1930-е годы город превратился в крупный промышленный центр. К началу войны в Сталинграде располагались заводы «Красный Октябрь», «Баррикады» и еще дюжина предприятий, названия которых стойко ассоциировались с его названием. По разным причинам 6-я немецкая армия также навсегда осталась связанной со Сталинградом.

В конце июля 1942 года, на момент начала кампании, 6-я армия превосходила Красную армию по количеству солдат и техники: 250 тысяч против 187 тысяч солдат, 740 танков против 360 и 1200 самолетов против 340. Проходя летом по цветущему казачьему краю, немецкие солдаты вспомнили, за что сражаются. Через пять лет война закончится, Россия будет германизирована, а аккуратные побеленные избы и зеленые луга, мимо которых они проезжают, станут усадьбами для тысяч молодых немцев. Позже один немецкий солдат вспоминал конец июля 1942 года как последние «счастливые дни» войны.

В начале августа 6-я армия переправилась через Дон, пейзаж изменился с приветливого на зловещий. Сталинград стоял на берегу Волги далеко на востоке, а между Доном и Волгой лежало то, что Овери описал как «бесплодную, голую, безжизненную степь без единого куста или дерева, где на много километров нет ни одной деревни». Один немецкий солдат писал, что это был «самый пустынный и печальный край, который я когда-либо видел». Но это также была отличная местность для танкового броска. Степь была ровной и прямой, и Гитлер, расхаживая взад и вперед по своей ставке на Украине, с нетерпением ожидал хороших новостей.

Война докатилась до Сталинграда 23 августа. Об этом объявил визг громкоговорителей. За лето было несколько ложных срабатываний воздушной тревоги, поэтому люди не сразу испугались. Затем вдали загремели зенитные орудия, и все побежали в укрытия. На Мамаевом кургане, излюбленном месте для пикников, родители хватали своих детей и бежали в убежища. Вдоль длинных широких улиц, идущих вдоль Волги, охваченные паникой толпы толкались за место в одной из траншей, построенных квартальными комитетами. По серебристому полуденному небу эскадрилья за эскадрильей неслись пикирующие бомбардировщики Ю-87 «Штука». При достижении цели самолеты уходили в пике, а улицы и фабрики внизу превращались в огненные шары. Члены женского зенитного артиллерийского полка наблюдали, как ветер подхватил немецкого пилота, который только что катапультировался из горящего самолета, и забросил его в нутро пылающего универмага.

Вечером того же дня военный трибунал в Москве проинформировал защитников Сталинграда, что город нужно отстоять любой ценой.

«Преследуйте врага и днем, и ночью, – приказал трибунал. – Прежде всего, не поддавайтесь панике. Не позволяйте врагу вас напугать. Сохраняйте веру в свои силы». Через несколько дней был отдан приказ защищать город «любой ценой». «Не отдадим родного города, родного дома, родной семьи, – начинался он. – Покроем все улицы города непроходимыми баррикадами. Сделаем каждый дом, каждый квартал, каждую улицу неприступной крепостью»[231]. Нападавшие поняли приказ «любой ценой» так же буквально, как и защитники. Побывав в Сталинграде в начале сентября, журналист и писатель Константин Симонов вспомнил о древней могильной яме: «Казалось, будто дома провалились под землю и погребальные курганы… сомкнулись над ними».