Джон Келли – Спасая Сталина. Война, сделавшая возможным немыслимый ранее союз (страница 29)
На следующее утро британская делегация собралась и обсудила вспышку гнева Сталина. Гарриман, который прошлой осенью испытал одну из них на себе, сказал, что, по его мнению, эти вспышки разработаны, чтобы сбить посетителей с толку, запугать их и заставить защищаться. У Черчилля была другая теория: возможно, власть Сталина не была такой абсолютной, как предполагали посторонние. Возможно, он отвечал невидимым силам в Кремле, а они хотели занять жесткую позицию против англо-американцев. Ни одна из теорий не делала перспективу еще одного визита в Кремль привлекательной. Но впереди ждала волшебная третья встреча в цикле. По прибытии британские и американские гости с удивлением обнаружили, что их проводят в большой зал, в котором все было готово к торжественному обеду. Полковник Иан Джейкоб, помощник секретаря военного кабинета Черчилля, насчитал более сотни гостей, включая всех ведущих советских генералов, которые в тот момент не находились на фронте. «Мы еле разместились, – позже вспоминал Джейкоб. – Молотов вскочил на ноги и предложил тост за здоровье премьер-министра. Затем Черчилль предложил [тост] за здоровье Сталина, после этого Сталин поднял тосты за здоровье Рузвельта и Гарримана, за своих генералов и адмиралов, произнося речь из трех или четырех предложений после каждого тоста».
На следующий день, 15 августа, Сталин и Черчилль встретились снова, на этот раз с глазу на глаз, если не считать переводчиков. Премьер был разочарован. Он приехал в Москву, надеясь установить личные отношения со Сталиным, а в итоге спорил с ним в течение трех дней из-за второго фронта и конвоев. Вечером, перед отъездом, Черчилль решил сделать последнюю попытку установить более теплые отношения со Сталиным. Он прибыл в Кремль в семь, как и в предыдущие три дня, где его встретил личный охранник Сталина. Премьера провели по лестнице в большой конференц-зал, где под портретами Маркса и Ленина его ожидал Сталин. За окном в тусклом августовском свете переливалась Москва-река.
Первые несколько минут общение было тяжелым. Сталин посмотрел в пол, пожал Черчиллю руку, что-то набросал в блокноте, пока премьер-министр говорил, и произнес еще одну тираду о втором фронте. Атмосфера в комнате накалилась настолько, что переводчик Черчилля майор А. Г. Бирс подумал, что окончание вечера может быть разочаровывающим и горьким. Но тут заговорил Черчилль: «Я знал, что наше решение по второму фронту будет для вас болезненным, поэтому счел, что мой долг – лично приехать к вам, премьер Сталин, вместо того чтобы общаться через посла. Я поступил так, желая доказать искренность своих чувств. Я просил говорить откровенно и хочу отметить, что не чувствую ничего [негативного] относительно того, что услышал. <…> Я надеюсь, что нашему взаимопониманию ничего не помешает. Помимо непосредственных обязанностей, меня привело сюда искреннее желание наладить личное общение».
Это была смелая речь, и Сталин был впечатлен. «Я высоко ценю сам факт нашей встречи, – ответил он. – Мы узнали друг друга. Понятно, что между нами есть различия, но различия – в самой природе вещей. Установление личной связи заложило основу для будущего соглашения… Я склонен смотреть на вещи с оптимизмом».
Четыре дня спустя Черчилль выполнил обещание, данное Сталину. С рассветом 19 августа британо-канадские войска атаковали Дьеп, французский портовый город к югу от Па-де-Кале. План операции был неоднозначным. Впервые предложенный в июне, в июле он был отменен генералом Бернардом Монтгомери, который счел его слишком рискованным. Позже летом вице-адмирал Маунтбеттен – офицер, отличавшийся крутым нравом и сомнительной рассудительностью – предложил вернуться к плану. Операция, которую позиционировали как пробное вторжение через пролив, также была подачкой Сталину. Он призвал нападавших захватить Дьеп на сутки, убить и взять в плен как убить как можно больше немцев и взять пленных. Но операция была так плохо продумана и проведена, что главным выгодоприобретателем стал Гитлер. Немцы, предупрежденные разведкой, были на месте, когда солдаты Королевского полка Канады с первыми лучами солнца высыпали из десантных кораблей. Встревоженные происходящим, кричащие чайки заполнили небо.
В домах на берегу свет отражался на лицах, смотревших из-за занавесок. Затем внезапно с обрыва над пляжем ударили пулеметы. Люди кричали. Ладони, руки и ноги взлетали в воздух. На влажном песке образовались лужи крови. Крики «Прикончите меня!» и «Убей меня!» заглушали лай местных собак. Из шести тысяч солдат, высадившихся у Дьеппа тем утром, более половины были убиты, ранены или взяты в плен. Британские ВВС, прикрывавшие рейд с воздуха, также сильно пострадали. Сотня «Спитфайров», 33 истребителя «Харрикейн» и потопленный эсминец – высокая цена за день на пляже.
Когда известие о рейде достигло ставки Гитлера на Украине, Йозеф Геббельс, гостивший у фюрера, написал в своем дневнике: «Под давлением Сталина англичане явно предприняли попытку открыть второй фронт». Позже в тот день он и Гитлер обсудили послевоенную судьбу трех лидеров союзников. Гитлер сказал, что Черчилль и Рузвельт будут казнены, но Сталина он пощадит. Советский лидер показал себя достойным противником, и с ним обойдутся так же, как с Наполеоном: сошлют на отдаленный, но симпатичный остров, чтобы он дожил там свои последние годы.
8
Мы должны проявить волю к победе
Летом 1942 года война была главным лейтмотивом почти во всех сферах американской жизни. Музыкальные автоматы по всей стране играли «Славь Господа и передавай снаряды», «Лицо фюрера», «Он первый в армии и в моем сердце» и «Ты болван, мистер Япошка». Самыми популярными фильмами сезона стали «Остров Уэйк», «Один из наших самолетов не вернулся» и «Летающие тигры». На рекламных щитах, продвигавших нижнее белье фирмы Munsingwear, красовалась симпатичная молодая девушка из Женского армейского корпуса (WAC). Население Вашингтона росло по мере того, как тысячи молодых мужчин и женщин приезжали в поисках работы в тылу, а Шангри-Ла, новая загородная резиденция президента Рузвельта на холмах Мэриленда, стала излюбленным объектом сплетен. Ходили слухи, что Рузвельт устал от Гайд-парка, но главным преимуществом Шангри-Ла (которую президент Эйзенхауэр позже переименовал в Кэмп-Дэвид) было ее местоположение. Резиденция располагалась всего в двух часах езды от столицы, что позволяло президенту относительно быстро добраться до Белого дома в случае возникновения чрезвычайной ситуации.
Летняя резиденция главы государства выглядела скромно: простой лесной домик с четырьмя спальнями и двумя ванными комнатами: одна для президента, другая для его гостей. Главный дом окружали коттеджи для сотрудников секретной службы и чиновников, а в одном из домов располагалась телефонная станция. В один из обычных летних уикендов Рузвельт работал над своей коллекцией марок под звуки, которые издавала болтавшаяся туда-сюда сетчатая дверь. Затем он разложил пасьянс и решил поболтать со старыми друзьями, такими как Дейзи Сакли, Гопкинс и его спичрайтер Роберт Шервуд. Людям, которых летом 1942 года терзали те же мысли, что и Рузвельта, Шангри-Ла давала необходимый покой. Несмотря на весь патриотический пыл, война шла плохо. Восьмого августа, во время одной из первых крупных американских операций после Мидуэя, морскую оперативную группу из 11 тысяч человек бросили на пляжах Гуадалканала[227], а военно-морской эскорт отступил, чтобы избежать боя с японским флотом. Надомной работы было много, и зарплаты росли, но нормирование продуктов питания, контроль цен, ограничение заработной платы и запрет на продажу автомобилей (в результате чего у автодилеров по всей стране осталось полмиллиона непроданных машин) приводили к тому, что значительная часть доходов превращалась в облигации военных займов.
Летом также наблюдался рост расовой нетерпимости. Война привлекала на работу все больше афроамериканцев, и во многих штатах белое население выражало недовольство этим фактом. В июле Юджин «Бык» Коннор из Бирмингема, штат Алабама, написал письмо с жалобой правительству Соединенных Штатов. Коннор заявил, что Комитет по справедливой занятости (FEPC), созданный для оказания помощи афроамериканцам в переходе на тыловую работу, сеет разобщенность среди граждан. Коннор, который в 1960-х годах стал международным лицом американского расизма, также называл венерические заболевания «негритянской проблемой номер один» и призывал «возродить ку-клукс-клан, чтобы противостоять расовым переменам». Коннор закончил свое письмо 1942 года насмешкой: «Вы не думаете, что одной войны… на Юге достаточно?» В следующем году конфронтация между черными и белыми работниками тыла действительно привела к крупному расовому бунту, в результате которого погибли 34 человека, но это произошло в Детройте, а не на Юге.
Отношение Рузвельта к расовым вопросам было довольно парадоксальным. Он немедленно реагировал на случаи, касающиеся отдельных личностей. Когда на известного афроамериканского тенора Роланда Хейса и его жену напали в магазине, он выступил с заявлением. Президент не остался в стороне, когда военное министерство назвало чернокожих солдат, служивших за границей, «войсками обслуживания». Но в более глобальных случаях расовой нетерпимости он обычно отмалчивался. В 1942 году афроамериканцы составляли 10 % военнослужащих, но чернокожих офицеров при этом было всего 300, и только трое из них имели звание полковника. В основном взгляды президента на расовый вопрос совпадали с позицией его коллеги из Нью-Йорка, военного министра Генри Стимсона, еще одного богатого и привилегированного члена городской элиты. В мире этих двух мужчин «негр» рассматривался в основном как кто-то, ради кого нужно посещать благотворительные балы и финансировать бесплатные столовые. Как и многим представителям его класса, Стимсону было трудно видеть в афроамериканце воина. «Негру, – писал он другу, – все еще не хватает особой решительности, которая нужна командиру во время войны. <…> Кроме того, социальное смешение двух рас в принципе невозможно». Однако для 1942 года взгляды Стимсона были относительно просвещенными. В Лондоне генерал Эйзенхауэр составлял «отчеты о проблемах с цветными войсками», а старшие командиры на Юге и на Гавайях протестовали против передачи «цветных войск» под их командование. Правительство Австралии, президент Республики Панама, губернатор Аляски, правительство Бермудских островов, британские власти на Тринидаде и различные южноамериканские лидеры также не хотели принимать чернокожие войска. К его чести, Стимсон отказался удовлетворить большинство правительственных запросов о выводе черных войск.