Джон Келли – Спасая Сталина. Война, сделавшая возможным немыслимый ранее союз (страница 32)

Стрелки на часах, висящих над генералами, показывают 23:30. Рузвельт, который уже вернулся в Вашингтон, и без Генерала Смелость понимал, что Сталин разгневан и к чему это может привести. Летом 1941 года вождь раздумывал над идеей заключения сепаратного мира с Германией. Опасаясь, что Сталин может вернуться к этому варианту, Рузвельт и Черчилль сделали ему предложение – операцию «Вельвет». В начале 1943 года англо-американские военно-воздушные силы из двадцати эскадрилий будут отправлены на Кавказ, чтобы помочь Советам остановить продвижение Германии к нефтяным месторождениям на юге СССР. Через несколько дней после появления карикатуры Черчилль представил Сталину второе предложение: долгожданный англо-американский второй фронт. Двадцать третьего октября британские силы численностью почти 200 тысяч человек атакуют Африканский корпус в Эль-Аламейне, египетском городе недалеко от ливийской границы. Две недели спустя, 8 ноября, американские войска численностью 100 700 человек захватят Алжир, Оран и Марокко и соединятся с британскими частями, наступавшими на запад от Эль-Аламейна.

План «Факел» имел большой географический размах. Он охватывал регион шириной полторы тысячи километров с равнинами, скалами и горами, который простирался через Ближний Восток от Касабланки на Атлантическом побережье до Туниса. Но высадка привела бы к тому, что англо-американские войска оказались бы в трех с лишним тысячах километров от севера Франции, где их предпочел бы видеть Сталин. Узнав о плане союзников, Сталин несколько дней думал, а затем отправил Черчиллю телеграмму. Она была краткой, но содержательной: «Я получил ваше сообщение от 9 октября. Спасибо».

Первой реакцией Черчилля на телеграмму был гнев. Для кампании были собраны сотни тысяч человек и тысячи танков, самолетов и артиллерийских частей. Уместным было бы нечто большее, чем просто «спасибо». Однако, подумав, премьер решил, что было бы большой ошибкой цепляться к СССР в его нынешнем положении. «Единственное, что принесет пользу, – это упорная борьба и победы», – сказал он Идену. Ответ Рузвельта был более легким. «Меня не слишком беспокоит реакция Москвы, – сказал он своим помощникам. – Я понял, что там даром речи пользуются не так, как у нас».

В середине октября «Факел» и «Лайтфут» (кодовое название британского наступления на Эль-Аламейне) были у всех на устах, а СССР ненадолго отошел на второй план. Военные риски, связанные с американской частью операции «Факел», были особенно пугающими. Сильное волнение у пляжей Касабланки могло нанести серьезный ущерб людям и технике во время высадки. Пляжи Алжира были более спокойными, но если бы немецкие войска прорвались через Испанию во время высадки (ходили слухи, что такое может произойти), то американцы оказались бы отрезаны.

Помимо этих опасностей, существовали и определенные политические риски. Северная Африка была владением Вишистской Франции[233], и было неясно, чью сторону примет ее лидер маршал Филипп Петен. Ситуация также осложнялась угрозой, зарождавшейся на другом конце света. В начале октября командующий Тихоокеанским флотом США Честер Нимиц предупредил Вашингтон, что японцы собирают крупную ударную группу для нападения на морских пехотинцев на Гуадалканале. «Ситуация критическая», – телеграфировал Нимиц в Вашингтон. Встревоженный Маршалл попросил Дугласа Макартура, командующего войсками США в южной части Тихого океана, оказать осажденным морским пехотинцам поддержку с воздуха. Макартур, который, как известно, был себе на уме и поддерживал стратегию «Тихий океан – прежде всего», отказался. Ситуация была настолько критической, говорил он, что «все ресурсы Соединенных Штатов [должны быть] временно перенаправлены в (Тихоокеанский) регион, чтобы противостоять угрозе».

Подобно Макартуру, прославившемуся своей трубкой из кукурузного початка и расшитыми золотом фуражками, похожий на хорька Бернар Монтгомери, командующий 8-й британской армией, тоже имел склонность к фирменной одежде. Монтгомери одевался для битвы так, будто готовился к крикетному матчу: бриджи для верховой езды, шейный платок и его самый известный аксессуар – черный берет. Во время эвакуации из Дюнкерка Монтгомери продемонстрировал способность принимать нестандартные решения и сохранять самообладание в опасных ситуациях. Но его родной стихией была сама битва. Он детально прорабатывал каждый аспект плана, затем тренировал свои войска, пока у каждого солдата не складывалось полное понимание плана и своей роли в нем. После нескольких месяцев упорных тренировок к середине октября Монтгомери был уверен, что 8-я армия сможет на равных сражаться с немцами и победить их. В своей речи накануне боя 23 октября он сказал своим солдатам, чего он от них ждет. Каждый «должен проникнуться желанием убивать немцев, даже полковые священники». Он рекомендовал убивать «одного немца по будням и двоих по воскресеньям». Когда он закончил, канонада из восьмисот пушек сотрясла небо пустыни, и томми[234] начали свой путь через немецкие минные поля.

Сила, противостоящая британцам, больше не была Африканским корпусом 1942 года. Более того, в некотором смысле она уже не была Африканским корпусом Роммеля. В сентябре, перед тем как вернуться в Германию из-за болезни, Лис Пустыни сделал длинное и мрачное признание Африканскому корпусу и его главному союзнику – итальянской армии. Суть его заключалась в том, что действия армий стран «оси» в Северной Африке были пустой тратой времени и сил, и только победа в Сталинграде или где-нибудь на юге России могла восстановить их позиции в Африке. Битва при Эль-Аламейне доказала правоту Роммеля. Британцы начали с подавляющего преимущества в людях (195 000 против 116 540), танках (более 1000 против 547) и другой боевой технике (892 против 552 единиц). (Среди историков все еще идут споры по поводу действий итальянцев при Эль-Аламейне.) В течение первых нескольких дней немецкие мины и грамотная тактика замедлили продвижение британцев и привели к большим потерям. Поскольку кампания грозила перерасти в битву до полного истощения противника, осмотрительный Монтгомери отбросил осторожность и приказал новозеландской и австралийской дивизиям атаковать опорные пункты вдоль немецкой линии обороны при поддержке британской бронетехники. Ярость британской атаки и внезапная смерть генерала Георга Штумме, сменившего Роммеля, потрясли обычно решительных немцев, которые начали общее отступление под руководством нового командующего, генерала Вильгельма Йозефа Риттера фон Томы. В ходе десятидневной битвы Германия потеряла 30 тысяч человек, а Великобритания – 13 тысяч, что подорвало репутацию Роммеля как военного волшебника. За исключением его успеха в Кассеринском проходе и нескольких незначительных побед, все оставшиеся месяцы в Северной Африке он руководил отступлением.

Падение Эль-Аламейна стало ударом для немецких радиослушателей. Секретные службы, следившие за общественным мнением, обнаружили, что по мере ухудшения ситуации в Сталинграде все больше немецких мирных жителей ждали хороших новостей от Роммеля и Африканского корпуса. В Британии и Америке газеты и кинохроника освещали высадку так, как будто битва уже выиграна. На кадрах загорелые молодые солдаты играли в футбол и бейсбол и улыбались перед десятками щелкавших фотоаппаратов. Северная Африка мгновенно сделала Дуайта Эйзенхауэра, недавно назначенного Верховным главнокомандующим союзными войсками, более известным, чем Джон Уэйн и Эррол Флинн[235], вместе взятые. Вдобавок Эйзенхауэр познакомился с французской политикой благодаря адмиралу Франсуа Дарлану, чьи титулы включали звание вице-председателя Государственного Совета, что соответствовало французскому эквиваленту премьер-министра.

Член выдающейся семьи французских военных (один из предков Дарлана воевал с британцами при Трафальгаре), до 1940 года был образцовым командиром. Дарлан возглавлял французское военно-морское подразделение в битве при Вердене, а после Первой мировой войны представлял ВМС Франции при подписании Лондонского морского договора. Умный и наделенный изрядной долей галльского обаяния, Дарлан стремительно поднимался по карьерной лестнице в 1930-х годах. Но за гладкой привлекательной внешностью скрывалась сложная личность как минимум с тремя разными лицами. Первое – свирепый французский патриот, который воевал при Вердене и не мог простить британцев, направивших свое оружие на французский флот в 1940 году. Второе – политик, который усердно работал, чтобы снискать расположение Адольфа Гитлера. И третье – талантливый исполнитель, готовый предложить свои услуги за определенную плату.

Через несколько недель после высадки Дарлан и Эйзенхауэр, который еще не был искушен в международной политике, пришли к соглашению: союзники признают Дарлана французским верховным комиссаром, что сделает его губернатором Северной и Западной Африки. Взамен адмирал прикажет французским войскам сложить оружие и наладит отношения между американским командованием и местными французскими чиновниками. В Великобритании и Соединенных Штатах знали о репутации Дарлана, и его назначение вызвало бурю негодования. Адмирал был фашистом, коллаборационистом и совершенно беспринципным человеком, который предпочел закрыть глаза, когда немцы начали отправлять французских евреев в концлагеря. Семнадцатого ноября, когда в Великобритании усиливались антидарланские настроения, Черчилль телеграфировал Рузвельту: «Должен сообщить, что [у нас] возникают серьезные опасения по поводу договоренности с Дарланом. Чем больше я думаю об этом, тем больше убеждаюсь, что это может быть лишь временной мерой, оправданной исключительно военной необходимостью». На следующий день Рузвельт ответил: «Я тоже испытываю опасения по поводу Дарлана. Чувствуя, что нужно действовать быстро, только что на своей пресс-конференции я выдвинул предложение, которое, надеюсь, будет принято. <…> В ООН… никогда не поняли бы признания или воссоздания правительства Виши».