Джон Карре – Шпионское наследие (страница 38)

— Мы по-прежнему верим или уже нет, что чертов герр Мундт передает нам достоверную информацию? — спрашивает он сквозь пальцы. — Или это объедки? Мелочевка? Дымовая завеса? Может, он просто морочит нам головы? Джордж?

В присутствии Хозяина никто не пользуется кодовыми кличками, таково правило. Ему они неинтересны. Слишком много чести. Лучше называть вещи своими именами.

— Продукция Мундта хуже не стала, Хозяин, — следует ответ Смайли.

— Жаль, что он не предупредил нас насчет чертовой Стены. Или просто забыл? Джим?

Неохотно расставшись с сигаретой, Джим Придо дает пояснение:

— Мундт утверждает, что Москва не поставила его в известность. Они сказали только Фидлеру. А тот делиться информацией не стал.

— Этот свин убил Римека, не так ли? Как-то не по-дружески. Почему он на это пошел?

— Он говорит, что приехал на место, опередив Фидлера всего на пару часов, — отвечает Придо своим монотонным хриплым голосом.

Мы ждем, что скажет Хозяин, а он, в свою очередь, заставляет подождать нас.

— Значит, мы не верим, что противник развернул Мундта против нас, — раздраженно бубнит Хозяин. — Он по-прежнему на нашей стороне. Это, черт подери, в его интересах. Мы в любой момент можем бросить его на съедение волкам. Он помешан на власти. Хочет быть золотым мальчиком Москвы. Пусть будет золотым мальчиком Москвы, говорим мы. И нашим золотым мальчиком при этом. Так что наши интересы совпадают. Но герр Йозеф, чертов Фидлер вставляет ему палки в колеса. И нам заодно. Фидлер подозревает, что Мундт работает на нас, и тут он не ошибается. Поэтому Фидлер мечтает вывести его на чистую воду и снискать лавры. Все верно, Джордж?

— Похоже, что так, Хозяин.

— Похоже, что так. У нас все похоже. И ничего так. А мне казалось, что в нашей профессии мы имеем дело с фактами. Да или нет: герр Йозеф Фидлер, этот святой по стандартам Штази, как нас убеждают, истинный патриот и еврей к тому же, полагает, что его коллега Ганс-Дитер Мундт, убежденный нацист, на побегушках у британской разведки? И он не так уж ошибается?

Джордж кидает взгляд на Джима Придо, тот потирает скулу и опускает взгляд на вытертый ковер. А Хозяин продолжает:

— Так мы доверяем герру Мундту? Еще один вопрос. Или он мутит воду, как многие другие знакомые нам агенты? Не водит ли он тебя за нос, Джим? Вы, кураторы, часто проявляете мягкотелость, когда дело касается ваших пехотинцев. Даже такой отъявленный сукин сын, как Мундт, пользуется презумпцией невиновности.

Но уж кому-кому, а Хозяину-то известно, что Джим Придо мягкотелый, как кремень.

— У Мундта есть свои люди в лагере Фидлера. Он мне назвал их имена. Он их выслушивал. Он знает, что Фидлер под него копает. Тот практически сказал ему об этом в лицо. У Фидлера есть друзья в московском Центре. Мундт ожидает их действий в скором времени.

Мы опять ждем реакции Хозяина, но он решает сначала пригубить холодного зеленого чаю и дать нам на себя полюбоваться.

— Отсюда вопрос, Джордж, — говорит он брюзгливо и несколько устало. — Если убрать Йозефа Фидлера с дороги (как — это уже дискуссионный вопрос), не полюбит ли Москва Мундта сильнее? А если так случится, не позволит ли это нам узнать наконец, какой гад сливает наших агентов московскому Центру? — Ответа он так и не получил. — А ты, Гиллем, что скажешь? Что думает молодежь по этому поводу? По-родственному?

— Боюсь, что у меня нет ответа, сэр.

— Жаль. Мне кажется, мы с Джорджем нашли ответ, вот только ему этот ответ не по нутру. В отличие от меня. Я уже назначил на завтра встречу с вашим другом Алеком Лимасом. Проверим температуру воды. Поглядим, что он обо всем этом думает, после того как его агентурная сеть перешла под контроль Мундта — Фидлера и их охотничьего клуба. В его положении грех не воспользоваться шансом, чтобы закончить карьеру на высокой ноте. Вы со мной согласны?

Табита меня провоцирует и, скорее всего, сознательно.

— В чем, шпионы, ваша проблема: никто из вас толком ничего не знает. Что сильно осложняет вашу защиту. Я, конечно, приложу все усилия, как обычно. — Получив благосклонную улыбку вместо ответа, она продолжает: — Элизабет Голд вела дневник, вот в чем проблема. А Дорис Гамп все рассказывала своей сестре Лотте. Женщины так устроены: сплетничают, ведут дневник, пишут глупые письма. А люди вроде Кролика на этом греют руки. Сравнивают вас с тайными осведомителями полиции сегодня, которые соблазняют своих доверчивых жертв и заделывают им детей. Я сравнила даты, не от вас ли Элизабет родила Карен, но тут вы чисты, к моему облегчению, признаюсь. А уж Густав, слава богу, слишком взрослый, чтобы вы о нем могли даже мечтать.

Душистым осенним днем спустя неделю после объявления Хозяина о том, что они с Алеком проверят температуру воды, мы с Джорджем Смайли сидим за садовым столиком в его доме в Хемпстедской пустоши. Рабочий день, вокруг ни одной живой души. Мы могли с таким же успехом встретиться в Конюшне, но Джордж намекнул: разговор настолько приватный, что лучше на свежем воздухе. Панама затеняет его глаза, и в результате мне открывается не только часть секретов, но и Джорджа только часть.

Светская беседа осталась позади — или мне так кажется. Работой доволен? Да, спасибо. Переживания по поводу Тюльпан остались в прошлом? Спасибо, да. Хорошо, что Оливер Лейкон похоронил черновик твоего отчета, а то бы Лондон мог кое-что узнать про загадочного швейцарца, проникшего в Лагерь № 4. Да, конечно, соглашаюсь я, проливший из-за этой истории немало пота и слез.

— Я хочу, чтобы ты для меня подружился с одной девушкой, Питер. — Для большей задушевности он морщит бровь. Тут до него доходит, что я могу неверно истолковать его просьбу. — О господи. Это я не для себя прошу, смею уверить! Исключительно в оперативных интересах. Готов? В принципе? Ради общего дела? Завоевать ее доверие?

— Речь идет о «Паданце», — осторожно уточняю я.

— Да. Естественно, и ни о чем больше. Ради успешного завершения операции. Ради ее спасения. В качестве необходимого и срочного дополнения. — Мы попиваем яблочный сок и наблюдаем за проходящими людьми, освещенными ярким солнцем. — А также, добавлю, по особой просьбе Хозяина, — добавляет он то ли в качестве дополнительного аргумента, то ли чтобы снять с себя всякую ответственность. — Именно он произнес твое имя: этот молодой парень, Гиллем. Выделил тебя.

Комплимент или завуалированное предупреждение? Подозреваю, что Джордж недолюбливает Хозяина, а Хозяин вообще никого не любит.

— Пересечься с ней не проблема, — продолжает он жизнеутверждающе. — Она член местного отделения коммунистической партии. По выходным продает в киоске «Дейли уоркер». Но я с трудом себе представляю, как ты покупаешь эту газету, а ты?

— Если ты имеешь в виду, стоит ли мне подойти к ней в качестве постоянного читателя «Дейли уоркер», то, пожалуй, не стоит.

— Нет-нет, и не вздумай. Ни в коем случае не стоит выдавать себя за человека, на которого ты не похож. Оставайся самим собой: доброжелательным представителем среднего класса. Она бегает, — внезапно добавил он.

— Бегает?

— По утрам. По-моему, очень мило. А ты как считаешь? Для поддержания спортивной формы. Для общего самочувствия. Нарезает круги на местном стадионе. В одиночку. Потом на работу в книжном магазине. Не лавке, а магазине. Отправляет книжки оптовикам пачками. Нам может показаться скучным делом, а она в этом видит миссию. Все должны быть обеспечены книгами, особенно забитые массы. А еще она марширует.

— Тоже для здоровья?

— Марши Мира, Питер. Мира с большой буквы. От Олдермастона до Трафальгарской площади, а потом продолжение в Гайд-парке. Мир — штука непростая.

Он хочет вызвать у меня улыбку? Я пытаюсь ее изобразить.

— Но я и не предлагаю, чтобы ты помогал ей нести знамя, нет, конечно. Ты настоящий буржуа, человек состоявшийся, тип ей неизвестный, а потому особенно привлекательный. Продемонстрируй ей хорошие кроссовки и свою плутовскую улыбку, и вы быстро станете друзьями. А когда придет время, французское гражданство поможет тебе деликатно исчезнуть. Было и быльем поросло. Ты забудешь о ней, а она о тебе. Вот и всё.

— На всякий случай не мешало бы узнать ее имя.

Он задумывается и морщится, как будто столкнулся с настоящей проблемой.

— Ну, что сказать… они иммигранты. Ее семья. Родители в первом поколении, она во втором. И после некоторых раздумий они остановились на фамилии Голд. — Он говорит так, будто я вытянул из него это признание клещами. — А звать ее Элизабет. Для друзей Лиз.

Я тоже не тороплюсь. Попиваю яблочный сок на солнышке в компании с тучным джентльменом в панаме. Никто никуда не спешит.

— А когда я завоюю ее доверие, как ты выразился, что потом?

— Придешь ко мне и расскажешь, — следует хлесткий ответ. Вальяжную задумчивость неожиданно сменило раздражение.

Я, французский коммивояжер Марсель Лафонтен, что подтверждают мои документы, остановился в индийском пансионе в Хакни, районе Восточного Лондона. Пошел пятый день. Каждое утро, на рассвете, я добираюсь автобусом до мемориального парка и там бегаю. Обычно нас там шесть-семь человек. Набегавшись, мы отдуваемся, стоя на ступеньках спортивного клуба, отслеживаем время забега, сравниваем результаты. Перебрасываемся короткими фразами. Потом разбредаемся по душевым кабинкам, а перед расставанием говорим друг другу пару слов на прощание. Всех забавляет мое французское имя, но немного разочаровывает, что у меня нет французского акцента. Я им объясняю, что моя мать, ныне покойная, была англичанкой.