Джон Карре – Шпионское наследие (страница 37)

Для Табиты — история, а для нас, все это переживших, время отчаяния, растерянности и подавленности.

Агент Паданец — он теперь за нас или против нас? Сидя в нашем редуте под названием Конюшня, мы, горстка посвященных, издали с изумлением наблюдали за его стремительным карьерным взлетом — он стал в Штази главой отдела спецопераций.

Мы получили, обработали и распространили под общим грифом «Паданец» первоклассные разведданные по поводу самых разных экономических, политических и стратегических целей — к еле сдерживаемым крикам радости наших клиентов в Уайтхолле.

Но при всем своем могуществе — а может, оно как раз и связывало ему руки — Мундт был не в силах прекратить или хотя бы приостановить безжалостную охоту на наших агентов и субагентов, устроенную его соперником Йозефом Фидлером.

Вынужденный вести эту грязную борьбу за власть в Штази и милости московского Центра, Ганс-Дитер Мундт, он же Паданец, давал нам понять, что у него нет иного выхода, кроме как наперегонки с Фидлером демонстрировать рвение в деле зачистки страны-утопии под названием Германская Демократическая Республика от шпионов, саботажников и прочих лакеев буржуазного империализма.

По мере того как один агент за другим становились жертвами ожесточенного соперничества двух высокопоставленных чиновников, боевой дух команды, участвовавшей в операции «Паданец», падал ниже плинтуса.

И все это обрушивалось на голову Смайли, который допоздна просиживал, запершись в своем кабинете, а спонтанные визиты Хозяина лишь добавляли ему головной боли.

— Почему я не могу ознакомиться с исковым заявлением, или досудебным требованием, или как там оно называется? — спрашиваю я Табиту.

— Потому что ваша мудрая Служба из соображений национальной безопасности пометила всю документацию грифом секретности. А вы не имеете специального доступа. Через месяц они за это поплатятся, но пока временные ограничения тормозят нашу работу, чего они, собственно, и добиваются. Однако я кое-что для вас наковыряла. Начнем?

— Куда исчезли Кролик с Лорой?

— Боюсь, они считают, будто получили от вас все, что им было нужно. И Леонарда их доклад удовлетворил. Я первый раз заглянула в шкафчик нашего оппонента. Похоже, бедняжка Дорис Гамп запала на вас с самого начала и, к сожалению, все выболтала своей сестре Лотте, а та быстро раскололась на допросах в Штази. Так что им про вас все известно. Вы правда гуляли с ней нагишом по пляжу под болгарской луной?

— Нет.

— Отлично. И вы с ней провели чудесную ночь в пражском отеле, поддавшись естественным чувствам?

— Не было такого.

— Отлично. Тогда перейдем к гибели двух «берлинцев». Алек Лимас и Элизабет Голд. Начнем с Элизабет. Ее дочь Карен обвиняет вас в том, что, связавшись с ней, то ли по собственной инициативе, то ли с подачи Джорджа Смайли или другого неназванного лица, вы лично завлекли, соблазнили либо как-то еще вынудили ее стать пушечным мясом — выражение истца, не мое — в грандиозной, злонамеренной и неудавшейся попытке (надо же так сформулировать!) дискредитировать руководство Штази. Было дело?

— Нет.

— Отлично. Картина проясняется? Вы, профессиональный донжуан, работавший на британскую секретную службу, заманивали доверчивых, ни о чем не подозревающих девушек в качестве сообщниц в безрассудных операциях, которые тут же лопались по всем швам. Так?

— Нет.

— Конечно, так. А еще вы подложили Элизабет Голд в постель своему коллеге Алеку Лимасу, да?

— Нет.

— Отлично. Еще, как водится, вы с ней переспали. Или разогрели ее для Алека. Верно?

— Нет.

— Я в этом ни секунды не сомневалась. И в результате ваших гнусных махинаций Элизабет Голд была застрелена возле Берлинской стены, а ее любовник Алек Лимас то ли попытался ее спасти, то ли решил погибнуть вместе с ней. В любом случае он тоже был застрелен за свои мучения, и вина лежит на вас. Чайку или бомбим дальше? Бомбим дальше. Теперь к обвинениям Кристофа Лимаса, а они будут пообстоятельнее, так как его отец Алек стал жертвой всего перечисленного. К моменту, когда вы его заманили, шантажировали, обвели вокруг пальца и так далее, чтобы сделать незадачливой игрушкой вашего болезненного интриганского воображения, Алек был конченым человеком, не способным самостоятельно перейти улицу, а не то что провести изощренную спецоперацию по введению противника в заблуждение: изобразить из себя перебежчика в Штази, а на самом деле остаться под вашим тлетворным контролем. Так?

— Нет.

— Ну еще бы. А теперь мое предложение: выпейте побольше водички и пробегитесь своими стеклянными глазками по документу, который мне удалось-таки под конец выпросить ненадолго из исторического архива вашей драгоценной Службы. Вопрос первый: этот эпизод стал отправной точкой заката карьеры вашего дружка Алека? И вопрос второй: если это так, то было ли его падение настоящим или симулированным? Другими словами, намеренно ли Алек становился невыносимым для своей родной Службы и чрезвычайно привлекательным для вербовщиков московского Центра и Штази?

Телеграмма Г/берлинского Центра [Макфадьена] — Г/Лондонского управления, копии Г/Секретных операций и Г/отдела кадров, очень срочно, 10 июля 1960 г.

Тема: немедленное увольнение Алека Лимаса из берлинского Центра по дисциплинарным соображениям

В 01.00 произошел следующий эпизод в ночном клубе «Альтес Фасс» в Западном Берлине между ЗГ/берлинского Центра Алеком Лимасом и ЗГ/берлинского Центра ЦРУ Саем Афлоном. Обе стороны эти факты не отрицают. Между ними существует давняя вражда, в которой, как я уже писал ранее, следует целиком винить Лимаса.

Лимас пришел в ночной клуб один и сразу направился в «Даменгалери», бар для женщин, ищущих клиентов. До этого, по его собственному признанию, он выпил, но не был пьян.

Афлон сидел за столиком с двумя коллегами женского пола, смотрел кабаре и тихо прикладывался.

Увидев эту компанию, Лимас изменил маршрут, подошел к столику и, наклонившись вперед, обратился к Афлону на пониженных тонах со следующими словами:

Лимас: Еще раз попробуешь перекупить мой источник, сверну тебе шею.

Афлон: Алек, стоп. Стоп. Давай не в присутствии дам.

Лимас: Две тыщи баксов в месяц за первый слив, а уж потом пусть продает нам. Это что, война? Может, еще французский поцелуй от этих милых дамочек в придачу?

Афлон поднялся в ответ на это грубое оскорбление, и тогда Лимас ударил его в лицо локтем, а когда тот упал, нанес ему удар ногой в пах. Кто-то вызвал местную полицию, а та запросила американскую военную полицию. Афлона увезли в американский военный госпиталь, где он сейчас восстанавливается. К счастью, обошлось без перелома или других тяжелых травм.

Я принес свои искренние извинения Афлону персонально и Г/Центра Мильтону Бергеру. Это лишь последний из целой череды печальных инцидентов, связанных с Лимасом.

Я признаю, что последние потери, понесенные разведывательной сетью Мэйфлауэра, тяжело сказались на Центре в целом и Лимасе в частности, однако это не оправдывает ущерба, который он нанес отношениям с нашим важнейшим союзником. Антиамериканизм Лимаса проявляется уже давно, но сейчас стал абсолютно неприемлемым. Кому-то придется уйти — ему или мне.

Ниже каракули Хозяина, сделанные зеленой ручкой, и лапидарный ответ Смайли: «Я уже распорядился о возвращении Алека в Лондон».

— Ну так как, Питер? — снова вступает Табита. — Симуляция? Нет? Официальный закат его карьеры?

Весь в раздумьях, я медлю, и тогда она предлагает свой ответ:

— Так, по крайней мере, полагал Хозяин, — она показала пальцем на зеленые каракули в конце страницы. — Примечание для вашего доброго дядюшки Джорджа. Многообещающее начало, подпись «Х». Яснее не скажешь, особенно в вашем мутном мирке, а?

Да, Табита, яснее не скажешь. А что мирок мутный, это правда.

Похороны. Поминки. Воровская сходка на грани отчаяния, затемно, в этой самой комнате, где на нас мрачно взирают со стен Йозеф Фидлер и Ганс-Дитер Мундт. Шестеро «паданцев», как нас окрестила Конни Сакс, наш последний рекрут: Хозяин, Смайли, Джим Придо, Конни, ваш покорный слуга и Милли, наша молчаливая соратница. Джим Придо только что вернулся из секретной командировки в Будапешт, где получил из рук в руки редкий материал от самого Паданца. Конни Сакс, молоденькая, но знающая все о разведке Советов и их союзников, совсем недавно, обидевшись на Лондонское управление, перешла в раскрытые объятия Джорджа. Шустрая пухленькая малышка, педантка, всегда на коне и кое-как терпит низшие умы вроде меня.

Величавая, отстраненная, с волосами черными как смоль, Милли Маккрейг ходит среди нас, точно медсестра в больнице, предлагая кофе и скотч. Хозяин берет свой противный зеленый чай и, сделав глоток, отставляет чашку в сторону. Джим Придо, как обычно, курит одну за другой вонючие русские сигареты.

А что Джордж? Он настолько отрешен и замкнут в себе, настолько недоступен, что тому, кто решился бы прервать его глубокие раздумья, потребовалась бы большая смелость.

Хозяин, заговорив, водит по губам пожелтевшими от табака кончиками пальцев, словно проверяя, нет ли у него каких-то болячек. Серебристо-седой, щеголеватый, не имеющий ни возраста, ни друзей. Где-то у него есть жена, которая, если верить слухам, считает, что ее супруг является членом правления угольной компании. Когда он встает, человек непосвященный с удивлением замечает, что он сутулится. Кажется, вот сейчас он расправит плечи, но нет. Эту должность он занимает с незапамятных времен, но за все годы я с ним говорил всего два раза, и еще однажды он прочел лекцию нам, выпускникам школы в Сарратте. Его голос, как и он сам, режет тебя пополам — гнусавый, монотонный, раздражительный, точно у испорченного ребенка. И теплее, как можно было бы ожидать при ответах на вопросы — даже самому себе, — не становится.