Джон Карре – Шпионское наследие (страница 36)

— Скорее уж тогда для нежных ушей Лондонского управления, которое к тому времени, с точки зрения Джорджа, слишком глубоко залезло в операцию Мэйфлауэра. Он мог опасаться, что расследование еще больше приоткроет дверь. И дал совет Лейкону. Но это только мои догадки.

— А вам случайно не кажется, что главной причиной свернутого расследования явилось то, что Тюльпан вовсе не была такой уж покладистой перебежчицей, какой ее рисовали — не в последнюю очередь вы в своем подобострастном отчете, — вот и заплатила высокую цену?

— Какую цену? Вы о чем?

— Она была женщиной решительной. Мы это знаем. А еще, в случае чего, становилась настоящей ведьмой. И она настаивала на возвращении ей ребенка. Я хочу сказать, что она отказывалась сотрудничать с допрашивавшей ее командой, пока не вернут ее сына, а им это не понравилось, и их отчет — ваш отчет — был состряпан по приказу Смайли. А Лагерь № 4, постепенно захиревший после этого инцидента, тогда, как мы знаем, гордился своей одиночкой для таких, как она. Подлодкой, где проводили «допросы с пристрастием», как мы их сегодня называем. Этим занималась парочка слегка больных на голову охранников, не отличавшихся особой деликатностью. Я намекаю на то, что она могла стать жертвой их повышенного внимания. Вы в шоке. Больная тема?

Я не сразу включился.

— Тюльпан никто не пытал, вы о чем! Ей просто задавали вопросы, в мягкой форме, профессионалы, которые ей симпатизировали, были ей благодарны и относились с пониманием к ее вспышкам гнева!

— Не берите в голову, — посоветовал мне Кролик. — У нас есть еще одна досудебная претензия и еще один потенциальный истец, в случае если дело дойдет до суда. Некий Густав Квинц, сын Дорис, теперь один из тех, кто с подачи Кристофа Лимаса (предположительно, но не точно), твердо решил засудить нашу Службу к чертовой матери. Ведь это она, в основном по вашей милости, совратила его матушку, заставив с помощью шантажа шпионить на нас, а потом насильно вывезла из страны и истязала так, что она в результате повесилась на дереве. Так? Не так?

Я думал, что он закрыл эту тему, но нет.

— А поскольку эти обвинения, за прошедшие годы выросшие в цене, уже нельзя заткнуть с помощью драконовских законов, позволявших это делать еще не так давно в подобных случаях, существует вероятность, что всепартийная комиссия и/или последующее судебное расследование сунут свой нос в особо деликатные для нас темы. Вам это кажется забавным?

Забавно. Пожалуй. Я подумал о Густаве. Молодец. Ты все-таки решил получить то, что тебе причитается, хотя и пришел не по тому адресу.

Я на сумасшедшей скорости пересек Францию и Германию на мотоцикле под проливным дождем. И вот я стою у могилы Алека. Такой же дождь поливает маленькое кладбище в Восточном Берлине. Я весь в коже, но из уважения к Алеку снял шлем, и вода заливает мне лицо, пока мы с ним молча обмениваемся банальностями. Пожилой смотритель, или кто он там, заводит меня в свою келью и показывает книгу соболезнований, где среди прочих фигурирует имя Кристофа.

Может, это и послужило своего рода point d’appui[34]: сначала для Кристофа, потом для рыжеволосого Густава с его улыбкой до ушей, спевшего мне на пляже патриотическую песню, а там и для Алека. После гибели его матери этого мальчишку я тайно, и лишь формально, взял под свою защиту, представляя себе, как его сначала отправят в жуткий восточногерманский сиротский дом, а когда подрастет, вышвырнут в мир, которому до него нет дела.

Время от времени, опять же тайно, дерзко нарушая законы Цирка, я под каким-нибудь предлогом отыскивал его через наши архивы и давал себе клятву — или, скорее, фантазировал, — что в один прекрасный день, когда мир хоть на пару сантиметров повернется на своей оси, я его разыщу и из любви к Тюльпан как-то поддержу сообразно обстоятельствам.

Сопровождаемый все тем же ливнем, я оседлал мотоцикл и двинулся дальше, но уже не на запад, во Францию, а на юг, в Веймар. Последний имеющийся у меня адрес Густава был десятилетней давности: деревня западнее города, дом, записанный на отца, Лотара. Через пару часов я стоял перед жутковатым, в советском стиле многоквартирным панельным домом, построенным в непосредственной близости от деревенской церкви — такой акт советской агрессии. Панели уже расходились. Некоторые окна заклеены бумагой изнутри. Разваливающееся крыльцо украшали нарисованные краскораспылителем свастики. Квинц жил в квартире 8Д. Я тщетно нажимал на звонок. Наконец дверь открылась, и пожилая женщина подозрительно оглядела меня с ног до головы.

— Квинц? — повторила она с брезгливостью. — Der Lothar? Längst tot[35]. Давно помер.

— А Густав? Его сын?

— Официант, что ли? — хмыкнула она.

Отель под названием «Слон» выходил фасадом на историческую городскую площадь. Он был не новый. Кстати, любимый отель Гитлера, о чем мне успела рассказать пожилая женщина. Но его радикально перестроили, и фасад сверкал, как маяк западного процветания, бросающий вызов своим соседям победнее. Девушка-администратор в новеньком черном костюме сначала не поняла моего вопроса: «Герр Квинц у нас не останавливался». Потом, покраснев, добавила: «Ах, вы имели в виду Густава», — и пояснила, что обслуживающему персоналу запрещено принимать гостей, так что мне придется подождать окончания рабочей смены.

И когда же она заканчивается? В шесть часов. И где мне его ждать? У служебного входа, где ж еще.

Дождь не утихал, начало смеркаться. Я стоял у служебного входа, как было велено. Сухощавый неулыбчивый мужчина, выглядевший, кажется, старше своих лет, вышел из подвала, натягивая старый армейский плащ с капюшоном. К перилам был цепью прикован велосипед. Мужчина склонился над замком.

— Герр Квинц? — окликнул я. — Густав?

Он распрямился во весь рост под слабым светом уличного фонаря. Он уже сутулился. Некогда рыжая копна поредела и начала седеть.

— Что вам надо?

— Я был другом вашей матери. Может, вы меня даже вспомните. Мы встретились на болгарском пляже, это было давно. Вы спели мне песню. — Я напомнил ему свое рабочее имя, то самое, которое назвал на пляже, когда его мать стояла голая у него за спиной.

— Вы были другом моей матери? — повторил он, словно привыкая к этой мысли.

— Совершенно верно.

— Француз?

— Точно.

— Она умерла.

— Я знаю. Мне очень жаль. Я подумал, вдруг смогу что-то для вас сделать. У меня сохранился ваш адрес. Я был в Веймаре. И вот представился такой шанс. Может, пропустим по рюмочке? Поговорим?

Он меня разглядывал.

— Вы спали с моей матерью?

— Мы были друзьями.

— Значит, спали. — Это прозвучало как простая констатация факта, без всякого выражения. — Моя мать была шлюхой. Она предала родину. Революцию. Партию. Моего отца. Она продалась англичанам и потом повесилась. Она была врагом народа.

Он сел на велосипед и уехал.

Глава 11

— Мне кажется, первое, что мы должны сделать, сердце мое, — заговорила Табита, которая всегда как будто робела. — Вы не против, что я называю вас «сердце мое»? Я так обращаюсь ко всем своим клиентам. Напоминание, что у меня, как и у них, есть сердце, пусть даже оно по необходимости вынуждено себя сдерживать. Итак, первое, что мы делаем: составляем черный список гадостей, которые наговорили наши противники, и отметаем их одну за другой. Главное, чтобы вы чувствовали себя удобно. Вам удобно? Прекрасно. Вы меня хорошо слышите? Никогда не могу понять, есть ли прок от этого аппарата. Государственное здравоохранение?

— Французское.

Табита, насколько я помню с детства из книг Беатрис Поттер, была затурканной мамашей трех непослушных котят. Вот почему у меня вызывало кривую ухмылку то, что сидевшая напротив меня женщина с таким же именем напоминала, по крайней мере внешне, сказочного персонажа: такая мамаша сорока с чем-то лет, ласковое лицо, полненькая, слегка задыхающаяся, героически превозмогающая усталость. А еще, как мне было сказано, мой адвокат. Леонард, выполнив свое обещание, принес Кролику список имен, которые у него вызвали настоящее восхищение — «Питер, они за вас всем перегрызут горло, как ротвейлеры», — но по поводу двух кандидатур он выразил малюсенькие сомнения — «не прошли необходимые дорожные испытания, только цитировать меня не надо… а одну, но это строго между нами, я бы не подпустил на пушечный выстрел: не знает, когда тормознуть, ни малейшего представления о том, как работают суды, и судьи ее терпеть не могут». Это и была Табита.

Я сказал: это то, что мне нужно, и попросил о встрече у нее в офисе. Ответ: ее офис не считается безопасным местом, поэтому лучше в его офисе в бастионе. Я сказал, что не считаю его офис безопасным местом. И вот мы с ней сидим все в той же библиотеке, где на нас со стен скалятся фотографии Ганса-Дитера Мундта и его главного соперника Йозефа Фидлера в полный рост.

В настоящем времени прошла всего одна бессонная ночь, с тех пор как мы кремировали Тюльпан, а вот мир, с которым Табита вступила в борьбу, сделал большой шаг назад.

Вознеслась Берлинская стена.

Все агенты и субагенты из разведывательной сети Мэйфлауэра пропали без вести, были арестованы, убиты, если не всё в один присест.

Карл Римек, героический доктор из Кёпеника, случайный основатель этой сети и ее неизменный вдохновитель, был безжалостно застрелен при попытке бежать в Западный Берлин на велосипеде.