Джон Карре – Шпионское наследие (страница 39)

В легенде, чтобы она не провалилась, заранее отсекаются все торчащие ниточки.

Из трех женщин-бегуний Лиз (фамилии опускаются) самая высокая и уж точно не самая резвая. Ее вообще не назовешь бегуньей от природы. Сюда ее привели воля, самодисциплина и чувство освобождения. Она сдержанна и, похоже, не отдает себе отчета в том, что она хороша собой, красива такой мальчишеской красотой. Длинные ноги, темные коротко стриженные волосы, широкий разлет бровей и беззащитный взгляд больших карих глаз. Вчера мы впервые обменялись улыбками.

— Впереди тяжелый день? — спросил я.

— Мы проводим забастовку, — сказала она, переводя дух. — В восемь уже должна стоять у ворот.

— У каких ворот?

— Возле моей работы. Начальство пытается уволить нашего профсоюзного организатора. Все это может протянуться не одну неделю.

А дальше — пока, пока, до завтра.

А завтра суббота, шопинг, не до пикетов. Мы пьем с ней кофе в кафе, и она спрашивает, чем я занимаюсь. Я отвечаю, что как коммивояжер продаю местным больницам и практикующим врачам медикаменты французской фармацевтической компании. Это должно быть интересно, замечает она. Да не особенно, говорю, я-то хотел бы изучать медицину, но мой отец против, потому что это наша семейная компания и он хочет, чтобы я прошел весь путь и со временем ее возглавил. Я протягиваю ей свою визитку, на которой указано название фирмы по фамилии моего вымышленного папаши. Она изучает ее, то озабоченно хмурясь, то улыбаясь. Побеждает озабоченность.

— Вы считаете это правильным? В социальном смысле? Что сын становится главой фирмы только потому, что он сын?

Я отвечаю, что нет, не считаю это правильным, меня это всерьез беспокоит. Как и мою невесту. Вот почему я мечтаю стать врачом, как она. Я ее не только люблю, но и восхищаюсь ею как профессионалом, ведь она спасает человечество.

Почему я придумал себе невесту? Хотя Лиз кружит мне голову, я не желаю, пока жив, повторения истории с Тюльпан. Благодаря моей мифической невесте мы с Лиз спокойно прогуливаемся вдоль канала и откровенно делимся своими мечтами. Теперь она знает, что я по уши влюблен и восхищаюсь женщиной-врачом, живущей во Франции.

Поделившись мечтами и надеждами, мы заговариваем о родителях и о том, что значит быть полукровкой. Она спрашивает, не еврей ли я; отвечаю отрицательно.

За кувшином красного вина в греческом кафе она интересуется, не коммунист ли я, и, вместо того чтобы снова сказать «нет», я выбираю более свободное направление и признаюсь, что никак не могу сделать выбор между большевиками и меньшевиками, как насчет подсказки?

Мы становимся серьезными, она так уж точно, и начинаем обсуждать Берлинскую стену, которая так засела в моем мозгу, что можно только удивляться — оказывается, не только в моем.

— Мой отец считает ее барьером, чтобы не пускать фашистов, — говорит она.

— Что ж, — говорю, — и такая точка зрения имеет право на жизнь.

Мои слова ее раздосадовали.

— А что это, по-вашему? — спрашивает она.

— Мне не кажется, что Стена построена, чтобы кого-то не пускать, — говорю я. — Мне кажется, ее построили, чтобы людей не выпускать.

После серьезной паузы она делает заявление, на которое мне нечего ответить:

— Мой отец думает иначе, Марсель. Фашисты убили его семью. Этим все сказано.

— Дневник бедной Лиз переполнен записями о вас, Питер. — Табита одаривает меня доброй жалостливой улыбкой. — Такой галантный. А как прекрасно говорит по-английски! Даже забываешь, что он француз. Как жаль, что в мире мало подобных мужчин. Конечно, с партией вам не по пути, но вы гуманист, вы знаете толк в настоящей любви, и, если с вами немного поработать, не исключено, что когда-нибудь вы увидите свет в конце туннеля. Она не пишет, что хотела бы подсыпать мышьяку в кофе вашей невесты, но и без того все ясно. Если вы забыли, она вас сфотографировала. Вот. Она специально одолжила у отца «Полароид».

Я в кроссовках стою, опираясь на перила. Это она так меня поставила и предупредила, чтобы я держался естественно и не улыбался.

— Боюсь, что им она тоже доступна. Так сказать, улика номер один. Коварный Ромео, который похитил сердце бедной девушки и стал виновником ее смерти. Считайте, что про вас сложили песню.

— Мы подружились, — объявляю я Джорджу уже не в Хемпстеде солнечным днем за яблочным соком, а снова в Конюшне под фоновое звучание шифровальной машины над нашими головами и перестук пишущих машинок.

Я рассказываю ему подробности оперативной разработки. Она живет с родителями. Ни братьев, ни сестер. Вечером никуда не ходит. Родители постоянно ссорятся. Отец застрял между сионизмом и коммунизмом. Исправно ходит в синагогу и не пропускает собраний с товарищами-партийцами. Мать сугубо светская. Папаша видит Лиз продавщицей одежды. Мамаша видит ее учительницей. У меня складывается впечатление, что Джорджу все это уже известно, не зря же он остановил на ней свой выбор.

— Но чего желает сама Элизабет, вот вопрос? — размышляет он вслух.

— Она желает вырваться из дома, Джордж, — отвечаю я с излишней горячностью.

— Вырваться куда-то или просто вырваться?

Предпочтительнее всего в библиотеку, говорю. Например, марксистскую. Есть такая в Хайгейте, она им даже написала, но они не ответили. А пока работает волонтером в публичной библиотеке по соседству. Читает английские книжки детям иммигрантов, учащим язык. Зачем я говорю все это Джорджу? Он наверняка и так знает.

— Так давай поможем ей, а? Побудь еще немного с ней рядом, прежде чем отбыть к французским берегам. Тебе как, комфортно?

— Не очень.

Сдается мне, что ему тоже.

Спустя пять дней и две прогулки вдоль канала. Вечером мы снова сидим в Конюшне.

— Посмотрим, понравится ли ей это. — Джордж передает мне страничку, вырванную из еженедельника «Паранормальные явления». — Ты случайно наткнулся на объявление, пока ждал в приемной врача, к которому пришел со своими фармацевтическими препаратами. Зарплата жалкая, но, подозреваю, для нее это не так важно.

«Бейсуотерской библиотеке психических исследований требуется помощник библиотекаря. Запрос вместе с фотографией и краткой автобиографией, написанной от руки, посылайте на имя мисс Элеоноры Крейл».

— Марсель! Я получила это место, Марсель! — Плача и смеясь, Лиз размахивает письмом в кафе спортивного клуба. — Получила, получила! Папа меня стыдит, называет это заведение буржуазным предрассудком с антисемитским душком. А мама говорит: «Хватайся за такую возможность, это первая ступенька». И я схватилась. С понедельника следующего месяца приступаю!

Положив письмо, она вскакивает и заключает меня в объятия со словами, что я ее лучший друг. А я уже не первый раз сожалею о том, что выдумал свою французскую невесту. И, мне кажется, она тоже об этом сожалеет.

Как быстро выяснила Табита, вывести меня из себя совсем не сложно.

— Вы пустили ей пыль в глаза, а потом исчезли с горизонта, сообщив своему дружку Алеку, какую чудесную девушку-коммунистку вы ему нашли. Осталось только устроиться в ту же дурацкую библиотеку, и они скоро окажутся в одной постели. Такая была конструкция?

— Ничего я Алеку не сообщал. С Лиз Голд я встретился в рамках операции «Паданец», к которой у Алека на тот момент не было допуска. Если между ними в библиотеке что-то и произошло, то я к этому не имел никакого отношения, и меня никто не поставил в известность.

— И какие же Смайли давал вам указания по поводу Лимаса, когда тот как бы ушел в запой, сопровождавшийся «распадом личности» и «предательствами»?

— Оставаться его другом и действовать сообразно будущим событиям. Имея в виду, что по мере развития операции я стану таким же объектом пристального внимания противника, как и Алек.

— А тем временем инструкции, которые Хозяин отдавал Лимасу, звучали примерно так (поправьте меня, если я ошибаюсь): «Мы знаем, что ты, Алек, ненавидишь американцев, продолжай их ненавидеть. Мы знаем, что ты пьешь как лошадь, можешь удвоить дозу. Мы знаем, что ты любишь подраться, когда выпьешь, не надо себя сдерживать. И вообще, делай все, что тебе заблагорассудится». Похоже на правду?

— Алек, чуть что, лез в драку. Так он мне говорил.

— В смысле, так вам говорил Хозяин?

Куда она клонит? В чьих интересах? Казалось бы, вот сейчас попадет в самую точку, и тут же уходит в сторону, словно боясь ошпариться.

— Так мне говорил Смайли.

Мы с Алеком во время обеденного перерыва выпиваем в пабе неподалеку от Цирка. Хозяин дал ему последний шанс привести себя в порядок и отправил в банковский отдел на первом этаже с установкой прикарманивать все, что попадется под руку, хотя он мне в этом не признался и вряд ли знает, что я все знаю. Уже полтретьего, мы тридцать минут пересидели, а если ты работаешь на первом этаже, то на обед тебе отводится час, и никаких отмазок.

После двух пинт пива он переходит на скотч, а весь его обед состоит из пакетика чипсов с соусом табаско. Он громко разоряется по поводу того, из каких придурков состоит нынешний Цирк, и куда подевались настоящие ветераны войны, и что все интересы начальства на верхнем этаже сводятся к тому, чтобы лобызать американскую задницу.

Я на это почти ничего не отвечаю, ибо мне не до конца понятно, где говорит настоящий Алек, а где он играет роль, в чем я тоже не уверен, так уж меня настроили. Когда мы выходим из кабака, он вдруг хватает меня за руку. В моей голове проносится мысль, что сейчас он мне врежет. Но вместо этого он меня облапил, как ирландский пьяница, которого он из себя изображает, а по небритым щекам текут слезы.