Джон Карр – Локоть Сатаны (страница 2)

Род Баркли не был старинным в общепринятом смысле этого слова. Первые Баркли, о которых имелись точные сведения, – расторопные, деловитые негоцианты с Севера – упоминались в документах начиная с 1795 года. Они разбогатели на поставке сапог для армии во время Наполеоновских войн, а затем, в течение всего XIX века, расчетливо вкладывая деньги, приумножили свои накопления – так что старик Кловис Баркли даже после Второй мировой войны, повлекшей рост налогов и многочисленные банкротства, оставался богатым человеком.

Еще в ранней молодости Кловис последовал семейной традиции и женился на барышне с хорошим приданым. В браке родились трое детей: два мальчика и девочка – Николас, Пеннингтон и Эстел, в 1900, 1904 и 1909 годах соответственно. Супруга Кловиса, женщина скромная и незаметная, покинула этот мир в начале двадцатых годов, оставив все свои деньги среднему сыну Пеннингтону.

С этого и начинается современная история.

Старый Кловис прочно вошел в роль главы семейства; более того, сделался сущим тираном, и иметь с ним дело было нелегко. Он плохо понимал, чего хочет, зато прекрасно знал – и неизменно объявлял об этом во всеуслышание, – чего ему не хочется. Его любимчиком среди детей был крепкий энергичный Николас, будущий отец Ника, приятеля Гаррета Андерсона. Несмотря на это, а может быть, как раз из-за этого, отец и старший сын все время ругались. Николас хотел открыть собственное дело, что очень – ну просто очень – не нравилось отцу. Николас женился совсем молодым на бесприданнице, что решительно не понравилось папаше. Правда, Кловис безропотно покупал сыну гоночные автомобили; однажды Николас так сильно повредил ногу, что она уже больше не обрела прежнюю подвижность, однако старый Кловис ни словом не упрекнул его. Но чтобы сын зажил отдельно, сам думал о том, как содержать семью? Нет и нет!

А еще Кловис не выносил Пеннингтона, эстета с тонкой душевной организацией, которого всячески баловала покойная миссис Баркли, ибо считал его слабым и никчемным. На самом деле это было не так, но старик упорно стоял на своем. К Эстел, которая, казалось, была рождена старой девой, хотя и обладала жизнерадостным нравом, отец относился с безразличием.

– Эсси девчонка! – говорил он. – Кто-нибудь да позаботится о ней. Мне все равно.

Затем на сцену вышло следующее поколение. В конце тридцатых годов Гаррет Андерсон и Ник-младший, мечтавший тогда о карьере репортера, сдружились в Харроу[1]. Трения между отцом и старшим сыном к тому времени перешли в жестокие стычки, мир же готовился к жестокостям совсем иного рода. Билли Уиллис, американец из Нью-Йорка, разглядел в Нике Баркли колоссальные способности. Он собирался основать небольшое издательство, которое со временем – если повезет – должно было крепко встать на ноги и начать выпускать несколько журналов. Уиллис забрасывал Николаса письмами, уговаривая приехать к нему. Последнее пришло незадолго до захвата Польши нацистами. Солнечным сентябрьским днем 1939 года, в воскресенье, началась война, завыли сирены воздушной тревоги. Назавтра Николас принялся обрабатывать отца.

– В действующую армию меня не возьмут, из-за этой проклятой ноги я в солдаты не гожусь, – заявил он, стоя посреди длинной мрачной комнаты – грингроувской библиотеки – и опираясь на трость. – А чем еще мне тут заниматься? Если я хочу чего-нибудь добиться в жизни, надо отправляться в Штаты. Ссуди мне тысячу фунтов, я верну их через полгода, а там поглядим. Что скажешь?

Кловис выполнил просьбу Ника. На свой манер. Он не ответил ему сразу, не выписал чек. Целую неделю отец раздумывал. А потом взял искомую сумму пятифунтовыми банкнотами в банке «Брокенхерст», сложил их в пачку и перевязал двумя резинками. Сделав это, он позвал Николаса в библиотеку. Там он не стал презрительным жестом протягивать сыну деньги через стол или бросать их ему под ноги. Нет! Он швырнул купюры в лицо Николасу.

– Вот твои деньги! – зарычал Кловис. – А теперь уматывай!

Сын в ответ схватил стоявшую на столе чернильницу, без малейших колебаний выплеснул ее содержимое в лицо дражайшему родителю и заорал:

– Да пошел ты к черту! Прощай!

Меньше чем через сутки Николас с женой и сыном отплыл на борту «Иллирии» из Саутгемптона в Нью-Йорк.

Остальное более или менее известно. Несмотря на войну, предприятие Уиллиса и Баркли процветало. Вначале Николас был просто полезным сотрудником, а позже сделался незаменимым. К концу Второй мировой он стал компаньоном владельца; число издаваемых ими журналов увеличилось с двух до четырех. В начале пятидесятых Николас выкупил долю своего делового партнера, ушедшего на покой, и теперь руководил выпуском двенадцати периодических изданий. Главными были два: «Флэш», иллюстрированный информационный еженедельник, и «Пипл», рассказывавший о личной жизни знаменитостей, но без неуместной вульгарности.

– Я знал, что отец взлетит, – любил повторять Ник-младший.

Родители определили Ника сперва в Готтсбург-колледж, штат Пенсильвания, – американский Харроу, – а потом в Принстонский университет. Видя склонность сына к журналистике, отец решил, что ему надо набраться опыта, и Ник несколько лет работал в разных журналах, после чего стал сотрудником «Флэша». Он приобрел известность как специальный корреспондент: если что-нибудь случалось, Ник был тут как тут. Обладая легким характером, он быстро сближался с людьми, пряча свою истинную сущность под маской цинизма, как и полагается репортеру. Одним словом, он обрел свое призвание.

А что же творилось тем временем на английской земле, в Локте Сатаны?

Рассерженный отъездом Николаса, Кловис повел себя вполне предсказуемо. Он был зол на сына не меньше, чем тот на него: вернув отцу тысячу фунтов с набежавшими процентами, Николас прекратил отношения со стариком. Твердый как камень, Кловис постановил, что отныне имя Николаса не должно произноситься в его доме: у него больше нет старшего сына. Несмотря на все свое недовольство Пеннингтоном, сердечным, образованным и учтивым, он понимал, что фамильное состояние должно остаться в руках Баркли. Поэтому Кловис позвал нотариуса Эндрю Долиша, человека весьма толкового и трезвомыслящего, хотя и не лишенного чувствительности, который верно служил семейству Баркли, так же как до этого его отец и дед на протяжении столетия с лишним. Ровесник Пеннингтона, Долиш был мужчиной важным и суровым, напоминая этим старика Баркли. В своем завещании, испещренном комментариями, которые нотариус тщетно старался убрать оттуда, Кловис оставлял все Пеннингтону. Преданная Эстел в нем даже не упоминалась.

Шли годы. Чувствуя близость смерти, Кловис делался все более замкнутым и молчаливым. И вдруг…

Ранней весной 1964 года у Николаса Баркли, по-прежнему еще крепкого и сильного, случился сердечный приступ в спортивном зале, когда он взбирался по канату. Через несколько часов он скончался, чуть-чуть не дожив до шестидесяти четырех лет. Чуть позже, в марте того же года, старый Кловис, гуляя в грингроувском саду на ледяном ветру, подхватил воспаление легких и вскоре уже лежал рядом со своими предками на кладбище в Больё. Но, как оказалось, это был не конец истории с наследством, а еще только ее начало.

Гаррет Андерсон знал обо всем этом. Внезапная смерть Николаса-старшего наделала шуму, о ней написали все британские газеты; Кловис же удостоился лишь короткого некролога в «Таймс». До Гаррета дошли также слухи о том, что Пеннингтон, дядя Ника, заполучил не только все отцовские деньги – в которых абсолютно не нуждался, – но и обожаемый им Грингроув. Ник, в свою очередь, унаследовал журнальную империю.

Любовь Пеннингтона Баркли к Локтю Сатаны всегда была для Гаррета настоящей загадкой. Он побывал там лишь однажды, по приглашению Ника, много лет назад. Поместье произвело у него гнетущее впечатление. Несмотря на красивую местность и все современные удобства, которые имелись в доме, Грингроув выглядел мрачно. Когда спускались сумерки, все время хотелось оглянуться – «кто там?». В комнатах и коридорах, отделанных с ледяной роскошью, гуляли сквозняки, и казалось, что им уже несколько столетий.

Гаррет понимал, что не стоит исходить из детских впечатлений. Он ведь был тогда мальчишкой, мало ли что ребенку померещится. Да и вообще, зачем судить столь категорично?

Тем не менее, разговаривая с Ником в среду, десятого июня, по телефону, он ощутил, как по спине у него бегут мурашки. Он толком не понял, что случилось в Грингроуве, но Ник, вечно строивший из себя циника, на сей раз, похоже, и впрямь был не на шутку обеспокоен – и, судя по его словам, будущее не предвещало ничего хорошего. Твердо решив не опаздывать на встречу, Гаррет выехал из дома с большим запасом времени, потом кружил полчаса по Ковент-Гардену в поисках места для парковки (подобное, увы, стало в Лондоне обычным делом) и появился в «Тесписе» незадолго до половины восьмого.

Ника еще не было. Наконец, без четверти восемь, тот вошел в маленький бар на первом этаже, украшенный портретами театральных деятелей XVIII века в золоченых рамах. Внутри было почти пусто: только они двое да еще бармен. За последние двадцать пять лет Гаррет видел старого приятеля лишь однажды, но не сомневался, что узнает его где угодно. Ник, как всегда, выписывал одежду из Лондона. Черные волосы, квадратная челюсть, горящие глаза; он был высоким, как все Баркли, но, в отличие от деда, отца и даже дяди, с годами слегка поправился.