Джон Карр – Локоть Сатаны (страница 3)

– Привет! – бросил он.

Они обменялись сердечным рукопожатием. Гаррет заказал мартини, взял на стойке бокалы и поставил их на стол. Приятели уселись друг напротив друга и чокнулись. Ник чуть ли не залпом проглотил свой мартини. Расправив плечи – стало видно, что под глазами у него залегли глубокие тревожные морщины, – он пристально поглядел на своего визави.

– Ну, выкладывай, старина, – сказал Ник.

Глава вторая

– Что выкладывать? – не понял Гаррет.

– Выкладывай, как дела, старый пень. С тех пор как мы виделись в последний раз, ты, кажется, стал знаменитостью?

– Это произошло совершенно случайно.

– Да какая разница? Зачем оправдываться? «Особняк дяди Тома» – отличный мюзикл, и не важно, сколько там твоего. Я ходил на него два раза. Поздравляю! Когда ждать лондонской постановки?

– Не скоро, а может, и вовсе никогда. Цензура не пропускает.

Гаррет заказал еще по бокалу. Оба закурили.

– Кто бы мог подумать, что старик Маколей окажется эффектным киношным героем? – ухмыльнулся Ник. – Как там писал про него Литтон Стрейчи: «Вот он – коренастый, безукоризненно одетый, безостановочно говорящий – на своем Парнасе». А с чего это цензоры вдруг придрались к нему?

– Если помнишь, во втором акте он схлестывается с вице-королем Индии: сперва произносит длинную речь о демократии, а потом затягивает дерзкую песенку – не помню ее названия.

– «Ах, не ущемляйте их, король, как бы вас за это не убили». Насвистеть мотив?

– Спасибо, не надо.

– Все-таки я не понимаю, Гаррет. Против чего ополчились цензоры?

– Вице-король в «Особняке дяди Тома» выглядит законченным мерзавцем: он подвергает индусов телесным наказаниям и вообще всячески их третирует во славу Британской империи. А ведь этот человек действительно существовал, у него есть потомки. Нужен вымышленный персонаж, иначе цензоры не пропустят пьесу.

– Жаль. Однако я спрашивал у тебя, как жизнь. Ты не обзавелся семьей?

– Пока еще нет. А ты женат, как мне говорили.

– Был женат. – Ник с глубокомысленным видом выпустил клуб дыма. – Да, был… Брак оказался неудачным. Мы с Ирмой давно расстались, и с тех пор я довольствуюсь легкими интрижками. «Поиграл и удрал» – вот мой девиз, хотя в нем нет ничего оригинального. Время бежит, Гаррет, – мрачно добавил он. – Если я не буду следить за собой, то скоро располнею. Да и волосы редеют, как ты наверняка уже заметил. Ну а ты, старина, в отличной форме. Худой как щепка, густая копна волос… Везет тебе, поганец!

Они снова чокнулись.

– Везет? – повторил Гаррет. – И это говорит сам Баркли, акула газетного мира? «О да, я владею несколькими изданиями, но по-прежнему сам делаю репортажи, если сюжет меня интересует».

– Похоже на цитату из «Тайм».

– Угадал. Я читал про тебя статью в «Тайм»: фотография на обложке и все, что полагается.

– Представляю, как они злились, когда рекламировали конкурента. Но все-таки повели себя по-джентльменски… А ты ведь был на премьере «Особняка дяди Тома» в Нью-Йорке? Почему не связался со мной?

– Я попытался, но мне сказали, что ты за границей.

– Да, точно: осень шестьдесят второго, кубинский кризис… Но и я повел себя непростительно.

– Хватит уже, Ник. Перестань ломать комедию. Когда ты позвонил днем, то сказал, что у тебя неприятности. Вываливай!

– Надеюсь, ты говоришь это не просто из вежливости? Поможешь мне, дружище, как в былые времена?

– Ну конечно помогу.

Ник мигом посерьезнел, улыбка буквально сползла с его лица. В баре, как всегда, было очень жарко. Лучи солнца пробивались сквозь неплотно задернутую занавеску, касаясь левого уголка его глаза. Друг детства Гаррета нервно допил вино и загасил сигарету.

– В общем, так… – начал он. – Обычно за двадцать пять лет люди становятся чужими друг другу. Но у меня нет ощущения, что я сейчас говорю с чужим человеком. Я полагаюсь на тебя и на Эндрю Долиша…

– Это ваш семейный нотариус, если не ошибаюсь?

– Именно. Будучи по натуре человеком довольно-таки подозрительным, я могу открыться только вам двоим. Ты прав, дружище, у меня неприятности. В Грингроуве кое-что случилось, это касается дяди Пена и тети Эсси. Надеюсь, я смогу все исправить.

– И что же стряслось в Грингроуве?

– Там появились призраки, – объявил Ник, вставая из-за стола.

– Призраки? Серьезно?

– Во всяком случае, так говорят. Но это еще не все. Новое завещание. Таинственные женщины из плоти и крови, которые появляются, а потом исчезают, словно их и не было!

– Таинственные женщины из плоти и крови, которые появляются, а потом исчезают, словно их и не было? – озадаченно повторил Гаррет. – Что ты хочешь этим сказать, черт возьми?

– Никак я задел тебя за живое? – спросил Ник, и рот его искривился в улыбке.

– В смысле?

– Ты как-то странно повел себя в ответ на вопрос, женат ли ты. Небось завел себе пассию, как выражаются твои коллеги с Бродвея?

– Ну-у…

– Блондинка, да? Помнишь малышку Милли Стивенс, которая жила неподалеку от тебя в Уотфорде? Ты здорово в нее втрескался, когда нам было по пятнадцать лет. Милли была блондинкой, и ты поклялся…

– Блондинка, брюнетка – какая разница? И при чем тут вообще моя личная жизнь? Расскажи лучше, что происходит, Ник. Из-за чего ты так переживаешь? Еще по бокалу?

– Нет, спасибо. Что-то мне нехорошо. Я почти ничего не ел и не хочу опьянеть.

– Как угодно. А теперь сядь и расскажи мне обо всем.

– Кажется, я писал тебе, – сказал Ник, усаживаясь и доставая сигарету, – что, после того как мой папенька поднял паруса и отчалил, он не поддерживал никаких отношений со своим семейством и особенно с дражайшим дедом?

– Да.

– Это не совсем так. Мой отец отослал Кловису тысячу фунтов с процентами и больше никогда не писал ему. Я тоже, Бог свидетель. Но тетя Эсси временами присылала письмецо моей матери, и та вежливо ей отвечала. Это случалось нечасто: раз в год или в два. Но мы всегда знали, что делается в нашем английском поместье. Старый Кловис, о котором лучше бы вообще не упоминать…

– Между прочим, мы с ним как-то встретились, много лет назад, и он показался мне не таким уж страшным. Джентльмен как джентльмен.

– Ну да, если не перечить ему… Впрочем, это можно сказать о любом из нас. – Ник закурил и пристально воззрился на собеседника. – Поверь мне, Гаррет, это был ужасный человек. Все мы, Баркли, чего уж греха таить, люди неуравновешенные, даже слегка безумные, но мой дед выделялся и среди нас. Он становился другим только по случаю чьего-нибудь дня рождения, когда мы устраивали маленькую церемонию. Не спрашивай какую, но я знаю, что она проводится и по сей день. А в остальное время все домашние страдали от его вечных капризов и приступов гнева. Это было невыносимо уже тогда, когда я жил в Грингроуве с родителями. Но потом… Мать честная! Возьмем письма тети Эсси: для нее старик был Господом всемогущим, но, если читать их между строк, становилось понятно, как обстоит дело. Он превратил жизнь своих близких в сущий ад. Хуже всего приходилось дяде Пену.

– Однако он тем не менее получил все отцовские деньги, – вставил Гаррет.

– Да, так гласило составленное в сорок восьмом году завещание, которое хранится у Эндрю Долиша. Кловис не делал из него тайны. «Ты не заслужил этого, Пеннингтон, но ты – мой сын». Эсси тоже знала про завещание и, между прочим, считала, что Пеннингтон не заслуживает этого.

Ник замолчал, окруженный клубами дыма и мириадами пылинок.

– В детстве я очень любил дядю Пена, – произнес он так, словно бы оправдывался. – И до сих пор люблю. Чертовски славный малый. Не хочу, чтобы за его спиной обстряпывали всякие темные делишки, а уж тем более – чтобы его оставили в дураках.

– Так, стало быть, его обманывают?

– Подожди, дай договорить, и все узнаешь.

– Извини. Продолжай.

– В детстве я очень любил дядю Пена, – повторил Ник. – Он был необычайно артистичным. Обожал театр и отдал бы все, чтобы войти в эти круги. Когда я был совсем еще мальчишкой, он обращался со мной, как со взрослым, а это лучшее средство подружиться с ребенком. Дядюшка всегда находил время, чтобы поболтать со мной. Боже, сколько он говорил! И как! Рассказывал мне всякие истории, большей частью о привидениях, довольно страшные. Он не верил в сверхъестественное, сама мысль о возвращении покойников вызывала у него ироническую улыбку. Но дядя Пен из тех людей, которые тянутся ко всему необъяснимому. Хорошо помню, каким он был тогда: стройный, как ты, нет, даже хрупкий, и к тому же болезненный. Он расхаживал по саду, читая наизусть стихи: Китса, Донна, Шекспира. А я в то время считал поэтами Киплинга и твоего любимого Маколея, с его «Горацием у моста». Ну а Кловис просто ненавидел и поэзию, и театр. Как мы узнали впоследствии, дядя Пен втайне восхищался своим братом, который сумел дать отпор отцу.

– А твой дядя никогда не пытался бунтовать?

– Трудно сказать. Подростки, конечно, многое слышат, но они плохо понимают своих взрослых родственников, те кажутся им непредсказуемыми, чуть ли не существами с другой планеты. Я лишь намного позднее стал интересоваться дядей Пеном и выудил кое-что из родителей. Так вот, похоже, за много лет до нашего отъезда в Америку Пен все-таки бросил вызов отцовской власти. Это случилось весной двадцать шестого года. Я тогда еще, как говорится, под стол пешком ходил, а Пену было двадцать с небольшим. Моя бабушка умерла в двадцать третьем, оставив ему кругленькую сумму. Однажды, когда дед в очередной раз разбушевался, Пен поругался с ним и даже с Эсси, невозмутимо собрал чемодан и ушел из дома. Потом стало известно, что он снял виллу в Брайтоне и живет там с какой-то актрисой – я так и не узнал ее имени. Господи Иисусе! – Ник развел руками. – Представляешь, в какой ужас пришел Кловис, как огорчилась несчастная Эсси? Но эскапада оказалась непродолжительной. Слишком уж велико было притяжение отчего дома или чего-то еще, не знаю. В сентябре того же года Пен бросил свою актрису, вернулся в Грингроув и на время вновь сделался послушным сыном.