Джон Харт – Путь искупления (страница 50)
Он истошно кричит.
Они хотели знать, что Эли ему рассказал, во всех подробностях. И они контролировали тут буквально всё: телефоны, почту, других охранников… А значит, у них была власть, и у них было время. Когда год ножей и иголок не принес результата, давить стали психологически. Темнота. Ограничение в правах. Голод. Со временем остальные заключенные сами обернулись против него, один за другим, пока каждый час бодрствования не превратился в кошмар. И правила были просты. «Делайте ему больно. Но не убивайте его».
Но «боль» – очень емкое слово.
Провокации. Устрашение. Изоляция. Дружелюбные лица стали одно за другим исчезать: три человека убиты на протяжении года, заколотые единственным точным ударом в основание черепа. Их работа, был уверен Эдриен. И за что? Перекинулись с ним добрым словом во дворе? Сидели с ним за одним столом в тюремной столовой? Настоящий кошмар начался в том крыле, где располагался штрафной изолятор. Стоило им понять, какой эффект на него производят стесненные пространства, они стали проявлять изобретательность – в тюрьме, как оказалось, полным-полно подвалов под подвалами, старых котлов и пустых канализационных труб. Эдриен содрогался, просто подумав об этих трубах – норах столь душных и настолько изъеденных ржавчиной, что каждый вдох там отдавал металлом. Им нравилось засунуть его туда головой вниз, заполнить трубу водой и в последний момент вытащить оттуда. Иногда они использовали крыс; однажды оставили его внутри на целых два дня, и детские страхи словно вновь нашли его в темноте. После этого Эдриен на неделю отключился. Свет зажигался и гас, еда оставалась нетронутой. Когда он пришел в себя, это было медленное выползание из пустоты. Они дали ему еще неделю, а потом запустили все тот же цикл: темнота и металлический стол, боль и заживление, а под конец котел с крысами.
А потом откуда-то возник некий мутный настойчивый голос. Он обещал окончание мук и покой, упрашивал его выдать секрет Эли и позволить наконец наступить тишине. Когда голос не добился успеха, они начали думать, что, может, он и в самом деле ничего не знает в конце-то концов. На несколько месяцев оставили его в покое: обычная изоляция, обычный заключенный. Иногда мысли Эдриена настолько расщеплялись, что он гадал, уж не приснилось ли ему все это, уж не после ли драк с другими арестантами остались все эти шрамы, как утверждали официальные протоколы. Больше вопросов не было. Никто не обращал на него внимания.
И тут его вдруг выпустили.
Эдриен присел на корточки у огня, добавил несколько щепок, а потом двинулся, медленно и бесшумно, в темноту за остовом дома. Поля высоко поднимались вокруг, так что он придерживался подъездной дорожки – шел вдоль придорожной канавы, пригнувшись и согнув ноги в коленях. Когда впереди появилось шоссе, белое как мел в свете луны, выскользнул на поле и подкрался достаточно близко, чтобы рассмотреть машину. Автомобиль был не тот, что сидел у них на хвосте по пути к дому старого адвоката. Тот был серым, а этот – черным. Но он был реальным, а значит, все эти воспоминания тоже были реальными.
Это был не глюк.
Он не сошел с ума.
Уже в стенах дома Эдриен подбросил в огонь еще несколько щепок, а потом помешал угли, пока они не занялись пламенем.
– Поговори со мной, Эли! – Он опять уселся. Над головой нависали кроны древних деревьев, навеки прижатые к земле тяжелым небом. – Скажи мне, что мне делать!
Но Эли молчал, и из-за этого ночь в руинах казалась еще более гнетущей. В какой-то момент Эдриен поднялся и прокрался обратно на дорогу. Автомобиля уже не было, но в земле остались следы. Даже полуживой от бессонницы и усталости, Эдриен понимал, что им надо и на что они готовы пойти, чтобы это заполучить. А это делало его не только осторожным, но и опасным. Единственной причиной, по которой до сих пор никто не погиб, было то, что он пока этого не желал, а они по-прежнему пребывали в сомнениях.
Действительно ли ему известен секрет Эли?
Они сомневались в этом, поскольку никто не способен терпеть такие страдания и все равно держать рот на замке. Только не после стольких лет. Не после ножей, крыс и семнадцати сломанных костей. Им было просто не постичь причину. Он не стал бы хранить секрет из одной лишь алчности. Причины были гораздо старее этого – и проще.
Он делал это ради любви.
И он делал это ради ненависти.
Присев на обочине, Эдриен провел пальцами по следам протекторов, где они четче отпечатались в земле. Увидел окурки, темное пятно в земле, от которого несло мочой. Они проторчали тут где-то с час, может, даже дольше. А потом сдались? Он в этом сомневался. Наверное, просто решили передохнуть. Или сигареты кончились.
Вернувшись к огню, он стал наваливать на него дрова, пока пламя жарко не взметнулось ввысь. Плывущие по небу плотные облака закрыли луну, так что даже с пылающим огнем тьма сомкнулась еще плотнее. Эдриен не сводил глаз с его ярких языков, но призрачные видения все равно собирались во тьме.
– А ну их всех в жопу, и Дайера тоже!
Он поддерживал в себе гнев, поскольку тот расталкивал тьму по сторонам. Земля с отпечатками шин была настоящей, равно как выгоревший дом и языки пламени в руинах камина. Гнев придавал всему этому яркость, так что он подумал про начальника тюрьмы, про тех охранников, о том, как все это по-прежнему может кончиться большой кровью. Поначалу это помогало, но тут он сморгнул, и от огня остались лишь тлеющие головешки, будто это движение век длилось целый час. Эдриен задремал, как это обычно с ним случалось; моргнул – и отключился. Попытался встряхнуться, оставаться начеку, но все равно чувствовал тяжесть – все вокруг казалось жутко тяжелым. А потом, моргнув еще раз, вдруг увидел Лиз – поначалу где-то вдали, а потом совсем близко: лицо за пеленой дыма, полные влаги глаза, встревоженные и невероятно глубокие.