Джон Харт – Путь искупления (страница 51)

– Что ты тут делаешь, Лиз?

Двигаясь, словно призрак, она беззвучно присела на землю. Края ее лица казались размытыми, а волосы столь же невесомыми и темными, как дым вокруг них.

– Ты знал, что я собираюсь спрыгнуть?

Он попытался сфокусировать взгляд, но не сумел; подумал, что, наверное, все это просто снится.

– Ты бы этого не сделала.

– Так ты знал?

– Видел только, что ты молодая и чего-то боишься.

Она наблюдала за ним этими невероятными глазами.

– Это было страшно? То, что они с тобой делали?

Эдриен ничего не сказал; почувствовал лишь жар где-то под кожей. Глаза у нее были какие-то не такие. То, как она наблюдала, ждала и словно плавала в воздухе.

– Я вижу тут пустоту. – Она указала на его грудь и изобразила очертания сердца.

– Я не могу об этом говорить, – произнес он.

– Может, что-то от тебя все-таки осталось? Может, они пропустили какой-то кусочек?

– Зачем ты все это для меня делаешь?

– Делаю что? Это просто твой сон.

Ее голова склонилась набок – манекенное лицо на манекенном теле. Он встал, опустил взгляд.

– Ты ведь собираешься их убить?

– Да, – он кивнул.

– За то, что они сделали с Эли?

– Не проси меня оставить их в живых.

– С какой это стати мне тебя об этом просить?

Она тоже встала, а потом взяла его лицо в ладони и крепко поцеловала.

– Кто ты? – спросил он.

– А как меня называют газеты?

– А мне плевать, даже если ты и вправду убила тех людей.

– И все же ты мечтаешь обо мне, видишь во сне, – произнесла она. – Ты мечтаешь о том, кто умеет убивать, и надеешься, что мы одинаковые.

15

Он любил утренний свет, любил за его свежесть и неиспорченность – никто еще не успел им как следует попользоваться. Что угодно может случиться, когда эти мягкие розовые губы приникают к миру, и он задержался на миг – чисто для самого себя, – прежде чем выволочь девушку из силосной башни. Она сопротивлялась сильней остальных, ссадив себе во многих местах кожу и начисто обломав ногти на стертых до крови кончиках пальцев. Брыкалась и визжала; наручники клацали у нее на запястьях, руки тщетно силились разорвать сковавший их металл. Он тянул ее, пока оба бедра не приподнялись от земли, а потом сделал глубокий вдох и прикоснулся к полоске кожи электрошокером. Когда она обмякла, бросил ее ноги, а потом отступил в сторонку, чтобы промокнуть пот с лица. Обычно после этой силосной башни работать с ними было проще. Страх. Жажда. Эта оказалась бойцом, и он подумал, что, наверное, это добрый знак.

Когда дыхание замедлилось, он закатил ее на расстеленный пластиковый брезент, снял одежду и не спеша вымыл ее. Это была очень важная часть, и, хотя она была очень красивой в утреннем свете, он сосредоточился на ее лице, а не на грудях, на ногах и не на том месте, где они смыкались между собой. Смыл запекшуюся кровь с кончиков пальцев, тщательно вытер ей лицо. Раз она дернулась, когда губка скользнула в подколенную ямку, а потом еще раз, когда коснулась плоского живота. Когда ее веки затрепетали, он еще раз воспользовался шокером и после этого стал двигаться быстрее, зная, что скоро свет наберет силу и состарит ее, представляя, насколько по-другому она будет выглядеть, если он будет ждать слишком долго. Когда ее кожа была вымыта и высушена, шелковым шнуром связал ей лодыжки и запястья, а потом положил ее в машину и поехал к церкви. Дверь была опечатана желтой лентой, но разве имеют значение все эти печати? Или полиция? Или само по себе беспокойство?

Возле алтаря он положил ее на пол и отрезками того же шнура плоско увязал ее, туго подтянув друг к другу ноги, притянув руки вниз, пока не выступили плечевые кости. Теперь действовал быстрее, поскольку она начала шевелиться. Прикрыл ее белой холстиной, аккуратно подвернув ткань, чтобы все выглядело идеально. К тому моменту все перед ним расплывалось – в обоих глазах было столько слез, что будто бы и не прошло никакого времени, будто бы все годы между «тогда» и «сейчас» были всего лишь прозрачным стеклом. Ее губы разомкнулись, дыхание размеренно вырывалось между ними. И хотя какая-то глубинная часть его понимала, что все это не более чем иллюзия, ту его часть, что заливалась слезами, вдруг охватил просто-таки невероятный, ужаснувший его самого восторг. Он коснулся ее щеки, когда веки затрепетали, а зрачки расширились. «Я вижу тебя», – произнес он, а потом придушил ее в первый раз – за чем, как он знал, последует еще не одна попытка.

Умерла она далеко не сразу. Она плакала; он плакал. Когда все было кончено, он забрался под церковь, пролез до плотно примятого пятачка земли прямо под алтарем и свернулся там в клубок, как столь часто делал. Это было его особое место – церковь под церковью. И все же даже здесь не удавалось укрыться от правды.

Ничего не вышло.

Может, он опять выбрал не ту? Или еще в чем-то ошибся?

Он лежал с закрытыми глазами, пока отпускало горе, а потом, одна за другой, стал прикасаться к холмикам неглубоких могил.

Девять женщин.

Девять холмиков на земле.

Они расположились вокруг него плавным полукругом, и его на секунду кольнул стыд, что ему так хорошо и спокойно в их присутствии. Он убил их, да, но в мире всегда так одиноко! Прикоснувшись к земле, подумал о лежащих под ней женщинах. Джулии тоже полагалось бы покоиться здесь, – как и Рамоне Морган, и той девушке, что лежала сейчас наверху. Это было в такой же степени их место, как и его, это было их право мирно лежать под церковью, в которой медленно и болезненно перестали биться их сердца.

16

В первые же десять минут нового рабочего дня Бекетт получил сразу две плохие новости. Первая вполне ожидалась. Вторая – нет.

– Что ты только что сказал, Лиам?

Бекетт находился в помещении для инструктажа. Семь сорок одна утра. Гамильтон с Маршем маячили за стеклом в кабинете Дайера. Лиам Хоув только что поднялся из отдела по борьбе с наркотиками. Вокруг – натуральный дурдом. Кругом копы. Гам. Беготня.

– Я сказал, что сейчас ты просто офигеешь.

Хоув плюхнулся на стул напротив, но Бекетт едва это заметил. Он не сводил взгляд с сотрудников полиции штата, которые отошли от его письменного стола ровно шестьдесят секунд назад. А теперь сели на ухо Дайеру точно так же, как только что ему. Из-за стекла не доносилось ни звука, но Бекетт уже достаточно знал, чтобы прочитать по губам такие настораживающие слова, как «повестка», «Ченнинг Шоур» и «создание препятствий следствию». Игрушки закончились. Они охотились на Лиз, и охотились всерьез. Почему? Потому что она категорически отказывалась с ними общаться. Потому что, несмотря на все их попытки проявить понимание и такт, по-прежнему твердила им одно и то же, что, по сути, означало «идите вы все в жопу».

– Знаешь что? – Бекетт проворно выдернул ноги из-под стола. – Пойдем-ка прогуляемся.

Бросил последний кислый взгляд на сотрудников полиции штата, а потом выпроводил Хоува из комнаты на черную лестницу. Выбравшись из здания, оба встали на служебной парковке. Белое небо понемногу синело по краям, от асфальта повеивало жаром.

– Короче, Лиам. Давай рассказывай еще раз, и в подробностях.

– В общем, я сделал то, что ты просил. Поводил жалом там и сям, поспрошал… Ничего не указывает на то, что братья Монро когда-либо торговали стероидами. Может, Эльзас Шоур их и использует, но если так, то берет где-то еще.

Бекетт секунду задумчиво жевал губу, но тут же поднял голову.

– Ладно, все равно это был выстрел наугад. В чем главный-то прикол?

– Главный прикол в его жене.

Что-то было в том, как Хоув это произнес.

– Употребляет, что ли?

– Еще как! По полной программе. В основном рецептурные медикаменты. Оксиконтин. Викодин[29]. Короче, весь ассортимент из семейства болеутоляющих. Кокаинчиком иногда балуется.

– Она на учете?

Наркополицейский помотал головой.

– Все подчищено – связи, предпочтения, что угодно. В тех немногих случаях, когда ее прихватывали, дело не заводили. Я и это-то знаю, поскольку поспрошал кое-кого из наших пенсионеров. Оказывается, целая куча примерных домохозяек ходит по кривой дорожке. По неписаному правилу на это полагается закрывать глаза. Столько уже было заморочек, столько могущественных мужей, что все уже давно плюнули.

Бекетт все это хорошо понимал, поскольку таковы уж все маленькие городки: связи и секреты, старые деньги и старая коррупция. Ну что за беда, если какая-нибудь примерная домохозяйка и приторчит втихаря разок-другой? А то, что наркотой уже полгорода изъедено, так это все ханжеские разговорчики.

– А где она достает дурь?

Хоув помотал головой, прикурил сигарету.

– Это история не со счастливым концом.

– Выкладывай.

– У нас это называется «история Билли Белла».

В восемь пятнадцать Бекетт был уже у дома Шоуров. Два вида плохих новостей. Две различные причины. Про первую Эльзас Шоур явно был в курсе.

– Я уже общался с полицией штата и могу повторить вам в точности то же самое, что сказал им. Я не знаю, где сейчас Ченнинг. А даже если б и знал, то все равно не сказал бы. В жопу ваши инсинуации и в жопу вашу повестку.

В шитом на заказ костюме и сверкающих туфлях он казался просто огромным. В доме у него за спиной повсюду горел свет. Бекетт заметил людей в кабинете справа от себя: мужчин в таких же деловых костюмах и единственную женщину, миниатюрную блондинку в розовом наряде от «Шанель».