Джон Харт – Путь искупления (страница 49)
– Я не знаю.
– Дом на ферме сгорел. Лиз говорит, она пропала.
– Меня удивляет, что она не ушла от тебя еще раньше.
Револьвер даже не дрогнул. Эдриен изучил прищуренные глаза, плотно сжатые губы. Кэтрин и Фрэнсис были близки. Черт, до убийства и суда все они были близки!
– Ты был ее другом.
– Я был напарником ее мужа – это разные вещи.
– Хочешь, чтобы я умолял, Фрэнсис? Мы были напарниками семь лет… но хорошо. Ты хочешь, чтобы я умолял… Так я умоляю. Прошу тебя, расскажи, что случилось с моей женой! Я не собираюсь ничего у нее просить или ломать ей жизнь. Я просто хочу знать, где она; знать, что все у нее хорошо.
Может, дело было в его тоне или воспоминаниях о тех временах, когда они были напарниками. Каким бы ни было объяснение, Дайер убрал револьвер в кобуру. В полумраке он состоял из одних острых углов и темных глаз. Но его голос, когда он заговорил, прозвучал неожиданно мягко.
– После суда Кэтрин ни с кем из нас не общалась. Ни со мной, ни с Бекеттом, ни с кем-то еще из отдела. Мы пытались поддерживать с ней связь, но она не отвечала по телефону, не открывала дверь. Так продолжалось три или четыре месяца. Последний раз, когда я приходил повидать ее, дом был заперт на все замки. Машины не было. Почта была раскидана прямо на крыльце. Через два месяца дом сгорел. Все это оказалось для нее уже слишком. Она уехала. По-моему, все просто.
– Но она ведь до сих пор владеет фермой.
Здесь подразумевался вопрос, и Дайер это понял.
– Через два года дом забрал округ. За неуплату налогов.
Эдриен прислонился к стене. Земля принадлежала его семейству еще до Гражданской войны. Потерять ее в пользу тех самых людей, которые на тринадцать лет бросили его за решетку, было просто невыносимой несправедливостью.
– Я не убивал Джулию.
– Вот только не надо сейчас!
– Мы просто разговариваем.
– Нет, только не на эту тему!
Все углы Фрэнсиса Дайера словно еще больше заострились. Плечи. Подбородок.
– Расскажи мне про ту пивную банку.
– Что?
Эдриен внимательно присматривался к нему, выискивая признаки лжи.
– В придорожной канаве в каких-то тридцати ярдах от церкви нашли маленькую банку из-под пива «Фостер» с моими отпечатками пальцев. Это привязало меня к месту преступления. Но дело вот в чем. – Эдриен подступил ближе; Дайер даже не шелохнулся. – Я никогда не пил пиво возле той церкви. И никогда не бросал там банку, и не бросил бы. Последний раз я пил «Фостер» здесь, в этом доме, за два дня до ее смерти.
– Ты думаешь, что это я? Это я подбросил улику?
– А это так?
– В тот вечер здесь были и другие люди. Бекетт. Рэндольф. Даже Лиз была здесь! Я могу назвать как минимум с полсотни людей. Это же была вечеринка. А потом, зачем кому-то понадобилось подбрасывать улики, чтобы тебя утопить? Ты с этим делом и сам неплохо управился.
Дайер имел в виду ДНК, частички кожи и царапины. Все это было просто замечательно и вполне логично, да только вот банку нашли сразу же, прямо в первый день. Без отпечатков Эдриена поблизости от места преступления не было бы и санкции суда для направления его на принудительный медосмотр, никто не узнал бы про царапины у него на шее, и ничто не привязывало бы его к убийству.
– Кто-то подбросил эту банку.
– Никто тебя не подставлял.
– Ну не сама же она туда прилетела.
– Знаешь что? С меня хватит!
– Я не убивал ее, Фрэнсис.
– Еще раз скажешь хоть слово про Джулию, и я в натуре тебя пристрелю. Я серьезно.
Эдриен даже не моргнул. Не отпрянул. Спокойно выдержал взгляд своего бывшего напарника, чувствуя все скрывающиеся за ним эмоции.
– Ты и впрямь меня настолько ненавидишь?
– И ты знаешь, за что, – бросил Дайер. И, заглянув в его черные и полные горечи глаза, Эдриен понял, что действительно знает.
Потому что Фрэнсис Дайер всегда был ревнивцем.
Потому что он тоже был влюблен в Джулию.
Убежденность только росла, пока Эдриен выбирался из района, в котором обитал его бывший напарник. На суде эта пивная банка упоминалась лишь вскользь – ведь у обвинителя имелись расцарапанная шея Эдриена, частички его кожи под ногтями у Джулии и пальцевые отпечатки в ее доме, а собственный напарник Эдриена дал против него показания. Все это скрепило дело таким прочным цементом, что какая-то пустая банка возле церкви выглядела совершеннейшей чепухой. Но то был суд, а расследование по горячим следам – совсем другая история. Лиз обнаружила тело Джулии в старой церкви, и оно лежало на алтаре, словно мраморное, – белое, безжизненное и чистое. Эдриен мог до сих ощутить ярость и тоску, которые охватили его, когда он принял вызов диспетчера. Он помнил каждую секунду – переживал их заново миллион раз: то, как ехал к церкви, какое зрелище его там ждало – любовь всей его жизни, ушедшая навсегда, твердое дерево у себя под коленями, когда он зарыдал, как дитя, ни на кого не обращая внимания…
Но люди-то всё видели – Фрэнсис, остальные копы… Видели и строили догадки. А потом кто-то из криминалистов взял у Эдриена отпечатки пальцев, и все переменилось. Не просто сомнения и косые взгляды, а взятый по распоряжению суда образец крови и медицинский осмотр, в результате которого обнаружились царапины на шее. После долгих лет с полицейским жетоном на груди Эдриен оказался изгоем, подозреваемым. Потерял положение, доверие и под конец абсолютно все, что когда-либо любил.
Первым делом Джулию.
А потом и жизнь – такую, какой он ее знал.
То, что его напарник может ревновать до такой степени, чтобы подбросить улику, не приходило Эдриену в голову вплоть до окончания его первого года за решеткой. Все это было настолько из ряда вон выходяще и дико – сама эта мысль, которую породила совершенно незначительная сценка, неожиданно всплывшая откуда-то из самых глубин памяти. Джулия лежала, подперев голову рукой, простыня собралась у нее на груди. Они были тогда в одном отеле в Шарлотте, на десятом этаже. В окна проникал свет города, но в остальном было темно. Это было за неделю до ее смерти, и она была прекрасна.
«Мы плохие люди, Эдриен?»
Он погладил ее по щеке.
«Наверное».
«А это того стоит?»
Это был старый вопрос между ними. Тогда он поцеловал ее и произнес:
«Да, наверняка».
Но сомнение висело в гостиничном номере, заколдованном тьмой.
«По-моему, твой напарник знает».
«С чего ты взяла?»
«По его виду, – сказала она. – Просто чувствую».
«Как это?»
«Такое впечатление, будто он постоянно за мной наблюдает. И надо, и не надо».
Вот и всё. Вроде бы полнейшая чепуха. Но эта «чепуха» выросла до вселенских масштабов, когда мир размерами восемь на шесть футов и проведенные в нем часы растянулись в целую вечность. Эдриен сто раз проигрывал эту сцену в голове, а потом и тысячу. Через два дня он добавил к общей картине пустую банку, чтобы посмотреть, как лягут детальки головоломки. Да, вроде такое вполне вероятно, подумал он тогда, – что отнюдь не то же самое, что «наверняка». Но с той банкой – это тоже не наверняка.
С его отпечатками пальцев.
Прямо возле церкви.
Фрэнсис всегда был не уверен в себе и временами почти полностью скрывался в тени своего напарника. Такое часто бывает между копами, работающими в паре. Один первым входит в дверь, другой – вторым. Только один из них получает все внимание прессы. Только один – герой. Но одна лишь ревность все-таки не объясняла такую подлость, как подброшенная улика. Это требовало куда более сильных эмоций, обеих сторон одной и той же единственной монетки: на одной – яркая светлая любовь, на другой – черная зависть. Раскрути ее побыстрей на столе, и что ты увидишь?
Напарник все чаще хранит молчание, ведет себя словно чужой?
Постоянно наблюдает, и надо, и не надо?
Все это по-прежнему казалось возможным, но не было полной ясности ни на дороге, ни под высокими тусклыми звездами. Не пришла убежденность и среди обугленных стен его бывшего дома. Эдриен разжег огонь в уцелевшем камине, как и в прошлый раз, и попытался привести вопросы в упорядоченную форму. Кто убил Джулию и по какой причине? Почему в церкви? Зачем холстина? Откуда неистовость, сокрушившая ее шею столь целеустремленно и неотвратимо?
«Мог ли кто-нибудь еще подбросить ту банку?»
Под конец эти вопросы стали голосами, затерявшимися в гомоне толпы. Эдриен не был прежним, и знал это. Временами мысли становились все более путаными. Иногда голова вообще отключалась. Это был подарок от начальника тюрьмы и тех охранников. И все же ясность мысли не оставила его навсегда. Открытые пространства, дружелюбные лица, благие намерения – это не потеряло для него смысл, дарило определенную надежду. Лиз – это друг, он верил в это. Равно как и адвокат, и эта земля, и воспоминания о том, что значит быть решительным и уверенным в себе человеком. «Не ушел ли тот человек навсегда? – терялся в догадках Эдриен. – Не растерял ли былую целостность?»
Он еще где-то с час расхаживал взад и вперед, а потом забрел в угол и сел. Ночь была темной и тихой, и вскоре все вокруг исчезло, словно тоже было лишь воспоминанием.
Он лежит на металлическом столе.