Джон Фредериксон – Не ври себе. Как перестать себя разрушать и начать строить (страница 31)

— Может, не все еще потеряно, — повторил я.

— Просто пилотная горелка погасла. Мне надо снова ее разжечь, и котел заработает.

— Только этот котел должен находиться внутри вас. А вы все ждали, пока огонь загорится в другом человеке. Это очень важное осознание, и я редко слышал, чтобы пациент так красиво формулировал свои мысли. Вы ждали, что вас согреет чужой котел, но вас может согреть только тот, что внутри вас. Нужно лишь зажечь пилотную горелку.

— Кажется, я смогу это сделать. Не думаю, что этот огонь погас навсегда.

— Нет. Его можно зажечь. Если вы это не сделаете, он погаснет навсегда. Так вы хотите это сделать?

— Я хочу этого хотеть.

— Хотеть хотеть недостаточно, — заметил я.

— Этот котел, возможно, не сможет греть сильно, потому что он старый. Возможно, он сломан.

— Даже старый котел может протопить дом.

— Странно, но безрадостная картина, которую вы нарисовали, пробудила во мне желание бороться. «Он неправ!» — Пациент начал плакать, а потом собрался и ответил: — Я все еще контролирую ситуацию. Нельзя жить повесив голову и не хотеть сбежать из тюрьмы. — Он снова заплакал, успокоился и поерзал в кресле. — Кажется, вы все-таки играли в адвоката дьявола.

— Я просто говорил правду. Ваше поведение — действительно безрадостная картина. Это факт.

Он продолжил плакать.

— Трудно вдруг стать позитивным, когда всю жизнь был негативным.

— Трудно. И мы замечаем, что вам непросто позитивно относиться к себе. Однако ваше негативное отношение к себе — медленное самоубийство. Вы по кусочку себя убиваете. Теперь мы наконец поняли, что вы так больше не хотите.

— Я легко могу перестать.

— Именно. Выбор всегда есть. Вы всегда сможете вернуться на путь ненависти к себе.

Он задумался.

— Выбор всегда есть. Можно начать умирать или начать жить. А разговоры — они ничего не стоят.

— Именно так.

— Кажется, вы считаете, что, если я осознаю свои эмоции, они меня освободят?

Вместо того чтобы концентрироваться на происходящем в своей душе, пациент рассуждал о происходящем в моей голове. Так он избегал заглядывать себе в душу.

— У кого возникла эта мысль?

— У меня.

— Вы хотите осознать свои эмоции?

— Да.

— Вы уже ощущаете себя более свободным?

— Да. Сам факт, что мне захотелось взять управление на себя…

— Это очень важно. Вы хотите прожить свои эмоции. У вас возникает желание сделать что-то позитивное для себя, вы признаете это и чувствуете угрозу. Поэтому приписываете это желание мне. Вам страшно признаться, что вы хотите освободиться. Это очень важно. Вы боитесь внутреннего уродства, но еще больше боитесь внутренней красоты, желания исцелиться, всего хорошего, что в вас есть, — и поэтому переносите это желание на меня. Вы расщепляете красоту, приписываете ее мне и продолжаете воспринимать себя как нечто уродливое. Вам надо вернуть это желание исцелиться себе, осознать, что оно принадлежит вам.

Он задумался.

— Я никогда не смотрел на это с такой точки зрения.

— Что вы чувствуете, когда присваиваете себе это желание?

— Вспоминаю песню Рэя Стивенса «Красота повсюду». Это глупость, наверное.

Он заплакал.

— Вы очень тронуты.

— Да. Я ужасно устал, мне все надоело, но теперь я вижу возможность иначе на все посмотреть.

— Теперь вы видите, что можете разжечь этот котел. Вы выбираете жизнь, а не забиваетесь в угол.

Тут он сменил тему и заговорил о своей девушке.

— Мне кажется, она постоянно мне врет, — сказал он.

— Возможно, но вот что интересно: вспомните, о чем мы говорили на этом сеансе, и подумайте — а как вы сами себе лжете? Намного хуже, если вы будете лгать себе, чем если это сделает ваша девушка.

— Я преувеличиваю, когда называю себя физически отталкивающим. Немного, но преувеличиваю. Я лгу себе, говоря, что ничего не контролирую. Что у меня нет иного выбора, кроме как забиться в угол, притвориться мертвым или умереть на самом деле. Я лгу себе, когда говорю, что окружающим на меня плевать. Есть люди, которым не плевать.

— А кому на вас больше всех плевать?

Он удивился и задумался. Тут я указал на него пальцем.

— О. Вы имеете в виду меня. Да, это не приходило мне в голову.

— И в чем это наплевательство проявляется?

— В том, что я стараюсь не высовываться. В том, что плохо думаю о себе, но главное — я постоянно нападаю на себя. Твержу себе: ты никчемный. Ты безнадежный. Некомпетентный. Вот как я себе лгу. Как вы выразились, я совершаю над собой насилие. А ведь все это просто мысли. Их можно изменить. Если я думаю, что некомпетентен, значит, могу попытаться быть компетентным.

— Наш сеанс заканчивается. Что вы чувствуете?

— Джон, мне стало лучше. Намного лучше. После того как вы назвали меня инвалидом в коляске, я почувствовал себя лучше. И мне захотелось дать отпор. — Он снова заплакал и продолжил: — Кажется, я ощутил эмоциональную свободу и дал волю горю. Когда вы сказали, что я безнадежен и бывают психологические инвалиды, я понял, что могу возразить, если захочу. — Он снова расплакался. — Я могу дать отпор. — Слезы текли рекой.

— Вы можете бороться за себя и за свою жизнь.

— Да. Не знаю, что случилось. Почему все пошло не так.

— Вы причинили себе сильный вред, но это можно исправить. Я не знаю, что с вами случилось, но вред, который вы нанесли себе сами, можно исправить.

— Теперь я могу думать лишь о том, что совершал насилие над собой и был с собой несправедлив. Спасибо, Джон.

После этого прорыва, осознав, что много лет саботировал себя, пациент ощутил горе и боль и начал противостоять своим саморазрушительным защитным механизмам. Он понял, что конфликтовал с реальностью, а не со мной. Раньше он не догадывался, что именно самосаботаж уничтожал всю пользу от терапии. Именно поэтому он считал психотерапию «ерундой».

Он понимал, что несчастен, но не осознавал, что сам построил свое несчастье. Ему казалось, что окружающим на него плевать, хотя на самом деле ему самому было на себя плевать. Он считал окружающих лжецами, но сам был главным лжецом. Наконец он осознал, что его личность намного обширнее лжи.

«Я» всегда обширнее самовосприятия

Если сравнивать правду с океаном, то теория — количество воды в стакане. Мы не осознаем, что наши близкие остаются для нас загадкой даже через несколько десятилетий совместной жизни. Мы никогда не можем узнать их досконально: общение с другим человеком — бесконечный процесс узнавания. Под нашими убеждениями и установками находится совершенно незнакомый человек, неподвластный нашим представлениям о нем; человек, которого можно только принять и таким образом почувствовать. Истинное «я» другого человека всегда обширнее наших теорий о нем.

Человек не довлеет над окружающими, занимая некую «суперпозицию». Это реальность довлеет над ним, и, как говорил Хайдеггер, именно эта позиция представляет собой истинное понимание действительности[44]. Она позволяет не только лучше понять окружающих, но и глубже заглянуть себя. Именно из этого обширного внутреннего пространства рождается истинное знание.

Узнать другого человека — значит побыть в его шкуре и встретить в нем себя, ведь человеческая природа едина для всех, и вместе с тем каждый человек уникален, поэтому в другом мы также встречаем и не себя. Каждый человек — центр собственной вселенной, и вы тоже. Таких центров множество[45].

Истинное взаимодействие подразумевает взаимодействие с самой сущностью человека, скрывающейся под внешними условностями. Мы открываемся тому, кто пытается разглядеть в нас «я» и чье «я» мы сами пытаемся увидеть. Мы также можем пытаться подогнать другого человека под свои представления. Однако жизненный опыт показывает, что люди приходят в этот мир не для того, чтобы подкреплять наши теории, а чтобы их опровергать. Если пытаться подогнать других людей под наши убеждения, мы никогда не увидим сути другого. И покуда мы любим свои иллюзии, мы никогда не познаем неожиданной встречи с настоящим человеком, скрывающимся за ними.

Можно поместить человека в клетку его истории и своих требований. Тогда истинная сущность станет рукой, гладящей нас по лбу и ждущей, пока мы очнемся от комы, в которую сами себя отправили. Если повезет, инаковость другого «расшевелит» в нас чувства. Открыв глаза, мы начнем постепенно видеть истинную суть другого человека и свою попытку полностью его познать. Но как говорил Гераклит[46], «пределы души непостижимы, даже если все ее тропы исхожены; ее фундамент слишком глубок». Поистине, ни одного человека нельзя познать досконально.

Итак, каждый человек — загадочное сознание, лишенное категорий пространства, места, памяти и желаний. В каждом заключена безмолвная открытость. И любая теория, какой бы чудесной она ни казалась, — всего лишь палец, указывающий на «я».

Если перед нами стоит выбор, взаимодействовать с человеком или своим представлением о нем, следует всегда выбирать человека. Лишь тогда наш разум расширится и сможет вместить реальность такой, какая она есть. Можно ли познать «я»? Нет, но его можно принять. И жизнь — не что иное, как вечное принятие.

Эпилог

У меня перед глазами до сих пор стоит открытое окно, занавески, колышущиеся на ветру, повисший шнур от занавесок и подоконник со следами маленьких зубиков. Я слышу голоса и крики из прошлого. Но окно смерти — портал в жизнь. У каждого из нас есть такое окно, куда дует ветер правды, и каждый его порыв означает очередную смерть. Эта открытость, «да», сказанное реальности, капитуляция перед тем, что нас окружает, — это и есть жизнь. Верю ли я в сознание, тождественное принятию? Может, в день, когда умер мой брат, я впервые услышал песнь ветра, доносящуюся из глубин души? Или узнал, что суть сознания не в действиях, оно просто существует? Каждый человек — окно сознания, пустота, в которой проявляется правда. Мы живем в непостижимой реальности и сами тоже непостижимы. В этом смысле «мы» и есть реальность.