Джон Фредериксон – Не ври себе. Как перестать себя разрушать и начать строить (страница 16)

Неравнодушный друг и психотерапевт никогда не согласятся с ложью, вызывающей слепоту. Они раскроют правду, которая таится за завесой лжи. Если мы любим своих друзей и доверяем психотерапевтам, то примем правду и научимся с ней жить. Но если мы больше любим свою ложь, то ответим критикой и попытаемся выплеснуть свою боль на того, кто сказал нам правду: «Ты лжешь! Ты всегда так делаешь!»

Поскольку слепые пятна есть у всех, нам не обойтись без другого человека, который на них укажет. Когда он поможет увидеть то, чего мы сами не замечаем, нам откроется новая суперсила: способность принимать реальность и ее дары. Но до тех пор мы будем слепы. Почему? Потому что ложь ослепляет.

Я — это ты и не ты

Психологическая слепота возникает из-за защитных механизмов. Ничто человеческое нам не чуждо[18]. Но суть защитного механизма в том, что он воспринимает чувства, мысли и желания как что-то инородное. Мы осуждаем окружающих, которые лгут себе, пытаясь избежать боли, но сами поступаем так же. Мы притворяемся, что у нас не возникают определенные «плохие» эмоции, желания и побуждения. Как говорил психиатр Гарри Стэк Салливан[19], в человеке «гораздо больше человеческого, чем нечеловеческого». Все люди страдают от жизненных невзгод, потерь и смерти и пытаются избежать объективных фактов жизни.

Мы отрицаем в себе обычные человеческие проявления и осуждаем их в других. Например, мы можем говорить: «президент высокомерен», «все богачи жадные», «все бедняки ленивые». На самом деле каждый человек может быть высокомерным, жадным и ленивым, но нам, конечно, больше нравится воображать, что эти человеческие качества обошли нас стороной и присутствуют только в людях, которых мы осуждаем. Но это не так.

Мы все ошибаемся, отрицаем реальность и лжем, все причиняем боль окружающим. Неприятно, но факт. Однако, вместо того чтобы принять этот факт, мы воображаем себя высшими существами, которым чуждо все человеческое, и с этой высоты наблюдаем за прочими людьми, осуждаем их и отвергаем все человеческое в них. Сами того не осознавая, мы осуждаем себя, ведь мы такие же люди.

Любой защитный механизм пытается избавить нас от реальности — внутренней или внешней. Всякий раз, когда мы говорим, что глупо горевать, смешно чего-то хотеть или «бездуховно» гневаться, мы, по сути, совершаем убийство реальности. Умереть можно от одной раны на теле или от тысячи маленьких ран души, совершив психологическое самоубийство.

Встречаясь с другим человеком, мы встречаем другое сердце, другой ум и другую жизнь. Наш домик из фантазий рушится. На это можно реагировать по-разному: можно отпустить ситуацию и принять жизнь такой, какая она есть, а можно отвергнуть другое сердце и другой ум, отнестись к ним с презрением или даже взрастить в себе опасную фантазию: «Если я его уничтожу, я уничтожу и все, о чем он думает». Каждую неделю в новостях мы слышим о фанатиках, которые пытались убить мысли и чувства, а убивали людей.

Я говорю об убийстве как реальном или символическом уничтожении. Убийством могут быть саркастические нападки ученого мужа в ток-шоу, крики скандалящей жены, избиение ребенка родителем. Во всех этих случаях другого человека, мнение или другую часть жизни хотят уничтожить. Но жизнь, как и смерть, уничтожить нельзя.

Еще две тысячи лет назад римский теолог Тертуллиан[20] сокрушался, что «первой реакцией на истину является ненависть». Ненависть пытается заставить реальность исчезнуть, но постоянно терпит неудачу и потому старается сделать это снова с особой жестокостью. Ненависть всегда растет, пытаясь стать больше жизни в своей попытке искоренить ее. Фанатики, убийцы и агрессоры верят, что могут уничтожить мысль, хотя способность мыслить всякий раз рождается заново с рождением каждого ребенка.

Тем не менее во всех поколениях есть семьи, где детей заставляют не думать самостоятельно. Пациенты, пострадавшие от психологической тирании в детстве, часто приносят в психотерапию эту детскую «смерть души»[21]. Они переживают, что психотерапевт заставит их отказаться от своих желаний или что они сами потребуют, чтобы психотерапевт пренебрег собственным мнением, доказав тем самым свое неравнодушие. У таких травмированных детей часто возникает вопрос: «Могут ли мой разум и разум психотерапевта сосуществовать?» Это очень частый конфликт, который мы видим на психотерапевтических сеансах.

Ко мне обратился сорокалетний мужчина из-за проблем в отношениях — и, как часто бывает, «отыграл» эти отношения в контакте со мной. Я заметил, что его отстраненное поведение по отношению ко мне отражает его отстраненные отношения с женщинами, и он разозлился.

— Ерунда!

— Заметили свой сарказм?

— Ну и что? Вы же несете чушь.

— Можете со мной не соглашаться — я не против. Вы же не против, если я с вами не соглашусь?

Он пожал плечами:

— Не против.

— Вот видите, у нас две точки зрения. У вас свое мнение, а у меня — свое. Так и должно быть. Хоть мы находимся в одном кабинете, мы два разных человека и мыслим по-разному. Это же нормально, как считаете?

— Да.

— Если вы считаете нормальным, что у каждого может быть свое мнение, зачем прибегать к сарказму, если в этом нет необходимости?

Он удивился и ответил:

— Не знаю. Я никогда об этом не задумывался.

Буквально через несколько секунд он без моих подсказок спонтанно описал своего отца-алкоголика, саркастичного и жестокого тирана, который его бил. Отец его оскорблял, а теперь он оскорблял меня. Его оскорбительная речь — очевидный барьер, мешающий нормальному общению с людьми, — была окошком в его прошлые страдания. Его поведение рассказало мне его историю еще до того, как он поведал ее словами.

Несмотря на все запугивания агрессоров, жестокость отцов и преступления фанатиков реальность никуда не денется. Мой пациент вырос и стал оскорблять себя и близких — на это его толкнул страх, что оскорбят его. Он стал и жертвой абьюза, и абьюзером, продолжив порочный круг боли, от которой сам пострадал в детстве.

Но несмотря на его пренебрежительное отношение к себе и ко мне, его внутренняя жизнь продолжала существовать под маской пренебрежения. А тревога — верный проводник — все время указывала на ее присутствие и жажду привлечь его внимание. В этом смысле мы никогда не приходим к психотерапевту сами: нас приводят тревога и симптомы в надежде на исцеляющее принятие.

Мы хотим избавиться от внутренней жизни, которая тянет нас в психотерапию. Но наша задача — принимать и выносить себя такими, какие мы есть. Мы все люди: я — это ты, а ты — это я. Мы примиряемся с собой и окружающими, поскольку всем нам свойственно ошибаться, отрицать и проецировать. Что, если, приняв то, что мы отвергаем в себе и проецируем на других, мы обретем долгожданное спасение? Мой пациент понял, что я не его отец и не собираюсь его обижать. Тогда он увидел, что сам причинял зло себе и окружающим. Он смог оплакать свои потери и столкнуться с подавленным гневом на отца. Приняв свою внутреннюю жизнь, он вышел из порочного круга абьюза и отважился снова полюбить.

Общаясь с другими людьми, мы узнаем о существовании других умов, мыслей и убеждений и осознаем, что все мы разные. Наше видение мира и представление о себе не совпадает с чужим. Поняв, что наш образ других людей — это отражение собственных убеждений, а не их сущности, мы теряем уверенность в своей правоте. Нельзя представить живого человека как что-то застывшее и неподвижное. Пациент, который утверждал, что я «несу чушь», на самом деле говорил о себе, а не обо мне. Он забыл, что наши реакции и убеждения всегда указывают на нечто большее.

Осознав, что наше представление о других людях как о непохожих на нас и ущербных всего лишь иллюзия, мы наблюдаем разрушение воображаемых преград между «я» и нашей общей человеческой природой. Но пока мы делим мир на «я и они», отчуждение и одиночество будут отравлять нашу жизнь, принося страдания.

Я плачу вам, чтобы вы мне лгали

Принятие окружающих невозможно, пока мы не признаем свою и чужую ложь. Но что, если другой человек просит вас солгать? Один мой пациент утверждал, что ему не нужна психотерапия. Мол, его друзьям кажется, что он страдает от зависимости, поэтому он пришел ко мне и попросил меня взять деньги за сеанс, чтобы он мог сказать друзьям, что проходит курс лечения.

Таким образом он проверял меня: предложу ли я ему «терапию ложью» или настоящую терапию?

— Я просто хочу, чтобы друзья от меня отстали, — сказал он.

— А они к вам и не пристают. Это правда к вам пристает. Они просто указывают на нее.

— Но если они перестанут указывать, то я смогу о ней забыть.

— Забывайте сколько хотите. Правде не нужно, чтобы о ней помнили. Она все равно никуда не денется. Сколько бы вы ни пытались от нее убежать, правда всегда будет с вами.

— Слушайте. Давайте я буду просто приходить и платить вам за сеансы. А вы скажете моим друзьям, что лечите меня.

— Но вы же не будете лечиться. Это ложь.

— Но они же не узнают.

— Зато мы будем знать. Вы просите меня притвориться, что я провожу вам сеансы психотерапии, хотя мы оба будем знать, что это неправда. Вы что, надеетесь купить какую-то другую реальность, заплатив мне за нечестность? Это невозможно.