Джон Фолкнер – Мунфлит (страница 32)

Виделись мы с Элзевиром только утром и вечером. Сразу же после завтрака он уходил, целыми днями ища пути и подходы, которые нам позволили бы попасть внутрь замка, и возвращался лишь к ужину. Несколько раз наведавшись в Карисбрук, он рассказал мне, что его используют как тюрьму для пленных и в данный момент он полон пленных французов. Элзевиру удалось завязать отношения с несколькими тюремщиками. Изображая из себя возчика, ожидающего в Ньюпорте, пока задержанный встречным ветром корабль доставит из Лайм-Реджиса мельничные жернова, он водил их за свой счет в таверны и в результате настолько задобрил, что смог попасть в замок и добраться до помещения с колодцем, а потом несколько дней пытался придумать, как нам осуществить свой план втайне от человека, который за этим колодцем приглядывает.

И вот однажды, когда я дышал воздухом в вечерней тьме садика за таверной, спускавшегося к маленькому ручейку, Элзевир, возвратившись, мне объявил, что настала пора проверить, правильно ли мы истолковали зашифрованное послание Черной Бороды.

– Я уже так и эдак пытался, чтобы вышло у нас пробраться туда без человека, который приставлен к колодцу, – принялся объяснять мне он. – Но, как ни крути, не получается. Даже с его-то участием будет непросто. К человеку этому доверия у меня нет. И все-таки рассказать про сокровище мне ему пришлось. Где именно оно там лежит и как достать его, он, конечно, оставлен был мной без понятия, но за разрешение спуститься в колодец потребовал третью часть от добытого. Я ведь скрыл от него, что мы с тобой действуем вместе. Ты для него тот участник, который единственный знает место, где спрятано, и за то, что покажет, тоже должен получить треть. Завтра нам нужно подняться очень рано, к шести часам быть у ворот замка, и человек этот впустит нас внутрь. Выступим мы с тобой там не возчиком и помощником, а штукатурами. Я мастер, а ты подмастерье, как бы вызвали нас в Карисбрук для ремонта колодца. В таверне есть и одежда подходящая, и кисти, и мастерки, и ведра для извести.

Новый наш маскарад Элзевир продумал настолько тщательно, что, покинув на следующее утро «Охотничий рог», мы выглядели в своей заляпанной известкой одежде даже более убедительными штукатурами, чем прежде возчиками. Я нес ведро и кисть, а Элзевир штукатурный молоток и свернутую в кольца веревку, которую нанизал на руку. Улица встретила нас серой мглой и влажным воздухом. Ливень, хлеставший всю ночь, по-прежнему напоминал о себе крупными каплями, падавшими из густой вуали, которая затянула все небо. Стоило нам, однако, пройти какое-то время по дороге, как природа весьма ощутимо напомнила, что сейчас июль. Сделалось очень жарко, и до ворот Карисбрукского замка мы добрались не только промокшие, но и вконец распаренные.

К воротам, расположенным в центре здания с башенками по краям, вел мост через ров, проходя по которому я невольно задумался о полковнике Моуне. Сколько же раз, вероятно, ступали здесь его ноги во времена, когда он умудрился столь подлым образом заполучить сокровище. Элзевир уверенно постучал в ворота. Немедленно отворившаяся дверца в одной из створок свидетельствовала, что нас уже ждали. Мужчина, впустивший нас, был высок, объемен, явно достаточно силен, однако по одутловатому его лицу можно было судить об излишней тучности при еще молодых годах. По виду я бы не дал ему больше тридцати лет. Элзевиру он улыбнулся, мне кивнул достаточно вежливо, но впечатление на меня произвел неприятное своими сальными волосами и в особенности суетливо бегающими глазками, которые уплывали в сторону, едва я пытался с ним встретиться взглядом.

– Доброе утро, мастер Уэллрайт, – обратился он к Элзевиру. – Плохую погоду же вы с собой принесли и сами промокли до нитки. Не желаете ли глоток эля, прежде чем приступить к работе?

Элзевир, поблагодарив, отказался, и мы проследовали по внешнему дворику, гравий которого сделался от дождя мокрым и грязным, до еще одной двери. «На пиршество иди под знаменем любви», – успел я прочесть надпись над ней, пока наш провожатый ее отпирал еще одним ключом, снятым с огромной связки, висевшей у него на поясе.

Лестница, оказавшаяся за дверью, привела нас в огромную залу, где, видимо, и впрямь некогда творились славные пиршества, однако от былой роскоши здесь ничего не осталось. Ни изысканного убранства, ни знамен любви. Помещение, совершенно запущенное и обшарпанное, было превращено в барак для пленных французов. Воздух стоял здесь спертый, как и в любом закрытом пространстве, где ночь напролет проспало много людей, окна запотели. Большинство пленных еще продолжали спать на соломенных тюфяках, лежащих вдоль стен. Те же немногие, что уже бодрствовали, сидели на тюфяках, мастеря из рыбьих костей модели парусников или распятия, которые позже поместят внутрь бутылок. Такими поделками занимают себя обычно на досуге моряки. Наше появление было встречено без малейшего любопытства. Лишь охранники, сидя дремавшие, опершись на свои мушкеты, поприветствовали вялыми кивками нашего провожатого.

Пройдя насквозь эту дурно пахнущую комнату с побеленными стенами, мы попали через противоположную дверь в ней снова на улицу, спустились по лестнице в три ступени, оказались на еще одном внутреннем дворике, пересекли его и остановились перед квадратным строением с высокой крышей, выглядевшим словно одна из тех больших голубятен, которые можно увидеть на старых гумнах.

Наш провожатый снова начал возиться с ключами, и Элзевир в это время шепнул мне:

– Вот там-то колодец и есть.

В преддверии близкой цели пульс у меня участился.

Помещение за дверью представляло собой единое пространство, вширь простиравшееся до внешних стен, а ввысь – до самого потолка. Первым, что замечал вошедший, было огромное деревянное колесо, о котором еще в пещере мне рассказал Элзевир. Футов двенадцати в диаметре, оно напоминало колесо водяной мельницы, только лопасти между двумя ободами отсутствовали. Внешний обод был обит гладким деревом, а внутренний покрыт шероховатым протектором, чтобы ноги у ослика не скользили, когда он ходит внутри колеса. Трудяга-ослик, отдыхавший на куче соломы в углу помещения, стоило нам войти, потянулся, словно осведомляясь, не пора ли ему работать.

– Он здесь появился еще до меня, – сообщил нам ключник. – И до того хорошо свое дело освоил, что сам, когда требуется, в колесо заходит и крутит.

Колодец располагался сбоку от колеса. Темное круглое отверстие, обнесенное низким бортиком, поднимавшимся на два фута от пола.

Мы вплотную приблизились к цели. Но действительно ли приблизились? Разве могли мы быть совершенно уверены, что Черная Борода наводил своим зашифрованным посланием именно на тайник с сокровищем? Эти слова ведь могли подразумевать дюжину других смыслов, и даже если они действительно сообщали про бриллиант, верно ли мы вычислили колодец, или сокровище спрятано в одном из сотен других? Я знал, что погода и пища часто влияют на настроение. Утро стояло хмурое, паркое и дождливое, завтрак мой ранним утром был скуден. Это ли прибило мой дух, или какие-то прочие обстоятельства, но полный еще недавно надежд, я вдруг сильно стал сомневаться в их обоснованности и, стоя так близко к колодцу, отчетливо чувствовал лишь одно: наша затея нравится мне все меньше и меньше.

Едва нас впустив, провожатый наш запер дверь изнутри и присоединил ключ к связке у себя на поясе. Мне показалось, что мы попали к нему в западню. Надеясь понять по его глазам, не охвачен ли он на самом деле каким-то коварным замыслом, я пытался заглянуть ему в лицо, но тщетно. Оно у него обладало необычайной увертливостью, и он отводил его в сторону тотчас же, как ловил на себе чей-то взгляд. Меня посетила новая мысль: если сокровище таит в себе зло, не послан ли этот отводящий взгляд грубый темноволосый мужчина нам на погибель за то, что возжаждали мы драгоценный камень с печатью проклятия?

Но если меня охватили робость и сомнения, то Элзевир был чужд каких-либо колебаний и с самыми что ни на есть предприимчивыми намерениями начал разматывать свернутую в кольцо веревку.

– Сейчас опустим ее в колодец, – сказал он. – У меня восемьдесят футов отмечены на ней узлом, так как парень этот считает, – указал он уклончивоглазому на меня, – что сокровище именно на такой глубине и находится в стене колодца. Стало быть, когда узел ляжет на бортик, длина может считаться правильной.

Едва речь зашла о сокровище, мне снова захотелось увидеть выражение лица человека со связкой ключей, однако ему опять удалось увернуться. Тогда я переключил внимание на колодец. Колесо соединялось с ним воротом с барабаном, укрепленным поперек бортика, на который наматывалась веревка, поднимающая и спускающая ведро. Имелись также приспособление, при помощи которого вороту, если нужно, обеспечивался свободный от колеса ход, а также тормоз, с чьей помощью можно было замедлить движение ведра либо вовсе его остановить на каком-нибудь уровне глубины.

– Я залезу в ведро, – повернувшись ко мне, объявил Элзевир. – А этот добрый человек начнет, притормаживая, меня медленно опускать, пока я не достигну конца веревки. Как только это случится, я крикну, вы зафиксируете ведро и дадите мне время для поисков.