Джон Фолкнер – Мунфлит (страница 31)

А потом мы вошли в летний домик, и я рассказал ей, при каких обстоятельствах убит был ее отец, умолчав лишь о том, что сперва с ним собирался расправиться Элзевир. Посвящать ее в это не имело смысла к тому же насколько я понимал, он вряд ли намеревался довести дело до конца. Скорее всего, довел бы Мэскью до полного ужаса, тем бы и ограничился.

Рассказ мой вызвал у Грейс сперва горькие слезы, но вскорости она вытерла их, и ей захотелось увидеть след от пули на моей раненой ноге, а заодно убедиться, действительно ли с ней уже все в порядке.

Я раньше показывал Грейс медальон. И вот мы снова раскрыли его, она взяла в руки пергамент, а я принялся ей объяснять, каким образом благодаря замечанию Рэтси обнаружил зашифрованное послание, из каких именно слов оно складывается, а затем объявил, что еду на поиски бриллианта и надеюсь вернуться самым богатым человеком в нашем краю.

– Ах, Джон, – сказала тогда она. – Не впадай в зависимость от этого бриллианта. Если он правда добыт был таким скверным способом, то со злом пришел и зло принесет. Так что касайся его осторожно, если найдешь. Даже этот дурной человек побоялся им окончательно завладеть, а завещал бедным. Вот и ты тем более не присваивай, а успокой душу этого грешника. Исполни его завещание, иначе можешь навлечь на себя проклятие.

Я лишь улыбнулся, посчитав ею сказанное напрасными девичьими опасениями. Богатство ведь мне было нужно лишь для того, чтобы иметь возможность жениться на ней. Долго распространяясь с типично мужским эгоизмом о собственных обстоятельствах и делах, я наконец начал расспрашивать, каким образом собирается жить дальше она. Грейс мне ответила, что месяц назад в Мунфлит приезжали юристы, которые настаивали на ее переезде в Лондон, где над нею возьмет опеку какая-то леди. Мэскью умер, не написав завещания, а значит, как объяснили юристы, она и ее имущество должны перейти под доверительное управление суда лорда-канцлера. Грейс, однако, их умолила никуда ее не перевозить, так как намерена оставаться в поместье и все ее здесь устраивает. На этом юристы отбыли, объявив, что решение по ее вопросу должен вынести суд.

Мне стало очень грустно. Все, что я знал про собственность, на которую наложил руку суд лорда-канцлера, оптимизма отнюдь не внушало. Даже канцлерские мельницы и верфь в Уершхэме превращались мало-помалу в руины. А уж помещичий дом, на две трети и так полуразрушенный, был тем более обречен на гибель.

Мы провели еще какое-то время за разговорами, а потом Грейс надела ситцевый капор и, хотя солнце пекло вовсю, нарвала мне на грядках целую тарелку клубники, выбирая самые лучшие ягоды, да к тому же еще принесла из дома мясо и хлеб. И наконец, скатав свою шаль таким образом, что из нее получилось нечто вроде подушки, уговорила меня лечь на одну из скамей, опоясывавших изнутри летний домик, и поспать. Ей ведь было известно, что всю предыдущую ночь я провел без сна и к двенадцати следующей должен вернуться обратно. Она ушла в дом. Я вытянулся на скамье. И, усталый, подумал, уже засыпая: «Я увиделся с Грейс, и она ко мне так добра». Надо ли добавлять, что такого счастливого сна в моей жизни еще не случалось.

Когда я проснулся, она уже снова сидела подле меня и что-то вязала. Дневной жар несколько поумерился. Грейс сказала, что солнечные часы показывают больше пяти часов. Мне было пора отправляться в путь. Грейс мне вручила сверток с едой и бутылку молока, которая, когда она принялась запихивать ее мне в карман, звякнула о рукоять лежавшего у меня за пазухой пистолета Мэскью.

– Что это? – спросила она.

Я не ответил из опасения омрачить нашу встречу тяжелыми воспоминаниями.

Встав со скамьи, мы снова, как утром, взяли друг друга за руки.

– Джон, ты вскорости отплывешь отсюда по морю, – сказала она. – И, может, когда-то окажешься снова в Мунфлите. Я ведь, хотя ты последнее время не появлялся здесь, по-прежнему продолжала ставить в окне зажженную свечу. И буду ее ставить дальше. Когда и какой ночью ты ни попадешь на наш берег, тебя встретит мой свет, и пусть он тебе станет знаком, что Грейс тебя помнит. Если же света ты не увидишь, значит, я или умерла, или уехала. Но все дни и все ночи, сколько бы мне их ни предстояло прожить до твоего возвращения, я буду в мыслях своих с тобой.

Я не смог ничего ей ответить. Сердце мое слишком было для этого переполнено ее потрясающими словами и горечью близкой разлуки. Крепко прижав к себе Грейс, я поцеловал ее, и она на сей раз не отпрянула, а тоже поцеловала меня.

Затем я вскарабкался на фиговое дерево, посчитав, что уйти через стену мне будет и впрямь куда безопаснее, чем из парадной двери.

– До свидания, – сказал я, уже находясь на вершине стены.

– До свидания, – проникновенно произнесла она. – И будь осторожен, когда твои руки коснуться сокровища. Оно было добыто со злом и носит печать проклятия.

– До свидания. До свидания, – дважды повторил я, спрыгивая на покрытую листьями, словно мягким ковром, землю леса.

Глава XIV

Возле колодца

И зияющее отверстие в камне привлечет к себе тех, на кого, возможно, вы даже не обратите внимание.

Я успел подойти к стволу шахты за целых полчаса до полуночи, но ноги мои не коснулись еще самой верхней ступеньки лестницы, когда снизу, из темноты, послышался оклик Элзевира.

– Процветай, «Бонавентура»! – выкрикнул я в ответ, а затем вернулся в нашу пещеру, чтобы проспать там последнюю ночь.

Ну а затем настала ночь нашего бегства, которая как нельзя лучше ему способствовала. Весенний прилив. Полная луна на небе. Со стороны суши дул легкий бриз, но вода в бухте под нашим утесом оставалась спокойной и гладкой. «Бонавентура» возникла в проливе еще до захода солнца, и мы увидели, как она легла там в дрейф, когда же тьма пала на землю, судно приблизилось к берегу, и за нами выслали шлюпку, которая нас к нему и доставила. На борту оказалось несколько человек, мне знакомых. Встретили они нас очень по-доброму, оказали радушный прием, и мне было радостно вновь попасть в их компанию, хотя к чувству этому примешивалась грусть от того, что мы покидаем родной наш дорсетский берег и старую добрую пещеру, прослужившую целых два месяца мне и больницей, и домом.

Ветер погнал наше судно вверх по проливу, к рассвету достигли мы Кауса, там нас высадили на сушу, и мы пешком направились в Ньюпорт, куда удалось нам попасть еще прежде, чем большинство его жителей встало с кроватей, а те немногие, что уже вышли на улицу и повстречались нам на пути, не обращали на нас никакого внимания. Возчик с юным помощником, с утра пораньше доставившие из деревни зерно на торговый корабль и уже готовые возвратиться домой, – несомненно, такими мы всем здесь и казались. Ньюпорт достаточно маленький. Вскорости мы без труда отыскали «Охотничий рог», однако из Элзевира вышел столь убедительный возчик, что хозяин таверны его не узнал, хотя они прежде уже встречались, и принял нас поначалу весьма нерадушно.

– Найдется у вас, приятель, постель и еда для простого крестьянина и его помощника? – осведомился Элзевир.

– Нет, – отрезал хозяин, смерив его с головы до ног настороженным взглядом, в котором легко читалось, что посторонние простофили, рыскающие повсюду глазами, здесь нежеланны, так как могут случайно узреть какие-нибудь признаки контрабанды. – Близится летняя ярмарка, – продолжал он, – и все комнаты у меня уже заняты. Не выставлять же мне заселившихся джентльменов на улицу. Мой вам совет, идите-ка лучше в «Уитшиф».

– Да, время нынче горячее, – покивал Элзевир. – И с ярмарками подобными только и процветай, – сделал он ударение на последнем слове.

– «Процветай»? – переспросил, словно ушам своим не поверив, хозяин, пристально глядя на Элзевира.

– Процветай, «Бонавентура», – отчетливо произнес тот, после чего хозяин схватил его за руку и принялся энергично ее трясти, приговаривая:

– Ох, да выходит, вы мастер Блок. Я вас-то и поджидал нынче утром, и вот ведь оказия: не признал.

И он, засмеявшись, вновь принялся нас разглядывать. Элзевир ответил ему улыбкой:

– А это кто? – указав на меня, поинтересовался хозяин уже после того, как провел нас внутрь.

– Это изрядно побитый жизнью щенок, – начал ему объяснять Элзевир. – Тот самый, что получил пулю в ногу, когда стычка произошла под Седой Башкой, и стоит он гораздо дороже, чем выглядит. За его голову как-никак двадцать гиней обещано. Словом, вещица ценная. Такие следует хорошенько беречь.

И все время, которое мы провели в «Охотничьем роге», хозяин предоставлял нам самые лучшие жилье, еду и напитки, а с Элзевиром обращался с такой почтительностью, словно он принц. Да он и впрямь был принцем среди контрабандистов, а точнее, как позже мне стало известно, их капитаном на всем пространстве между Стартом и Солентом. Хозяин сперва даже отказывался брать у нас деньги за постой и пропитание, утверждая, что считает себя перед мастером Блоком в долгу за множество благодеяний, оказанных в прошлом. Но Элзевир, сумевший незадолго до нашего отъезда извлечь из Дорчестера достаточное количество золотых монет, решительно настоял на оплате.

Я в «Охотничьем роге» блаженствовал от того, что наконец-то сплю на кровати с чистыми свежепахнущими простынями вместо кучи песка и соломы и ем с полных вкусной еды тарелок ножом и вилкой. Решено было, что мне не следует лишний раз показываться на людях, однако ни комната в задней части таверны, ни праздное времяпрепровождение меня совершенно не печалили. Я нашел себе удовольствие, обнаружив у хозяина несколько старых книг, часть из которых меня заинтересовала. В особенности история под названием «Замок Корф», где рассказывалось о том, как среди развалин замка обнаружили тайный ход в старые мраморные шахты, и, возможно, речь шла о той самой шахте, что нам с Элзевиром служила убежищем.