Джон Фолкнер – Мунфлит (страница 30)

Здесь Элзевир остановился, извлек из-за пазухи отделанный серебром пистолет и вручил его мне со словами:

– Возьми его, парень. Но не используй, коли до крайности не дойдет. А уж придется стрелять, целься ниже, чтобы не промахнуться. У него отдача вверх сильная.

Взяв пистолет, я пожал Элзевиру руку, и наши пути разошлись. Он направился в Пурбек, а я – вдоль хребта позади Серой Башки и около трех часов ночи достиг кургана под названием Калифордский Крест, где был похоронен какой-то известный в прошлом старый солдат. Вершину кургана увенчивала купа деревьев, пересекавших темной широкой полосой линию горизонта. Там я уселся, позволив себе очень краткий отдых, а затем спешно двинулся дальше, ибо мне до рассвета требовалось пройти еще десять миль, а позади меня, в Пурбеке, ниже Седой Башки, над морем небо уже немного стало светлеть, возвещая о зарождающейся заре.

Вскорости явились мне первые признаки обитаемых мест. Небольшое стадо ягнят поглощало корни турнепса на летней пашне под паром. Солнце уже успело взойти, и его розоватый свет придавал картине резкий контраст: белоснежное стадо и белоснежный турнепс на фоне черно-коричневой земли голого поля. Но, на мою удачу, ни пастуха, ни даже собаки рядом не оказалось, и я, никем не замеченный, добрался примерно к семи часам до Уэзербил-Хилла, с вершины которого мне открылся Мунфлит.

Под моими ногами лежали леса поместья, усадьба, чуть ниже нее – белая дорога, разбросанные беспорядочно тут и там коттеджи, немного поодаль от них «Почему бы и нет» и, наконец, совсем низко, блестевшая словно стекло речка Флит, а за нею – море. Зрелище это навеяло на меня невыразимую грусть и в то же время очаровало. Мне рассказывали про миражи в пустыне, маняще прекрасные, но недостижимые. Таким миражом и был для меня открывшийся сверху вид на родные места, жить в которых я больше не мог. Воздух был недвижим, голубой дымок от разожженных поутру дров в очагах из труб поднимался вверх. Везде, кроме «Почему бы и нет» и помещичьей усадьбы. Солнце сильно уже припекало. Я начал спускаться с вершины холма, вонзаясь каблуками в выжженную до коричневы траву и стараясь держаться по мере возможности вплотную к кустам, таким образом достиг леса, сквозь него выбрался к узенькой лощине, где и залег среди зарослей дикого ревеня и лопухов, наблюдая из своего укрытия за входом в дом.

Поразмыслив, как действовать дальше, я решил, что час или два подожду Грейс здесь, а уж если она не выйдет за это время на улицу, наберусь смелости спуститься вниз, постучать в дверь. Опасности тут особой я не усматривал. Ведь, по словам Рэтси, Грейс жила теперь одна, а пусть даже не одна, а со старухой, та уж наверняка меня примет в новой моей маскировке за незнакомца, и тогда я прикинусь, будто разыскиваю какой-нибудь дом в деревне.

Я лежал неподвижно, жевал кусок мяса и прислушивался к часам на колокольне церкви. Они пробили восемь, затем девять. Из дома по-прежнему никто не показывался. В лесу куковала кукушка, пело множество разных птиц, ворковали голуби. Солнечные лучи, высвечивая кое-где листья деревьев до сияющей белизны, в другие места не проникали, и там царила густая темно-зеленая тень. Синее море земляного плюща простиралось на целый лес. Часы на церкви пробили десять. Жара усилилась. Птичий гомон сделался тише. И даже жужжание пчел отдалилось. Похоже, они улетели от зноя поглубже в чащу. Я встал, отряхнулся, расправил одежду, свернув в сторону, вышел на дорогу, которая вела к дому, и, несмотря на всю маскировку, с первых шагов на открытом пространстве почувствовал, что крестьянский парень, беззаботно шествующий по направлению к незнакомому дому, получается из меня никудышный.

В особенности меня донимали руки. Я не знал, куда их девать, и лишь терялся в бесплодных догадках, как на ходу поступают с ними крестьянские парни. К моменту, когда мне удалось, обогнув усадьбу, достичь парадного входа и постучаться, пульс колотился в моих ушах громче ударов дверного молотка. Разнесшись по всего зданию, они эхом вернулись ко мне без малейшей реакции кого-нибудь изнутри. Выждав с минуту, я собрался вновь постучать, когда из глубины коридора послышался наконец звук легких шагов. Оставайся по-прежнему я Джоном Тренчардом, непременно бы заглянул в окно и проверил, кто именно ко мне приближается, однако крестьянскому парню подобные вольности были непозволительны, и мне пришлось терпеливо ждать возле двери.

Засов внутри отодвинули, и девичий голос просил:

– Кто там?

Узнав голос Грейс, я вздрогнул и чуть не выкрикнул свое имя, но в последний момент сдержался. В доме ведь мог находиться кто-то еще, а значит, лучше мне было пока не выходить из образа. А кроме того, в жизни так все перемешано. Смех и слезы, серьезность и легкомыслие. Мне стало вдруг любопытно, удастся ли ей распознать меня в столь необычном виде. И я произнес с густым дорсетским выговором на манер людей из долины:

– Да парень это один, что заплутамшись, дорогу не разобрамши.

Грейс приоткрыла половину двустворчатой двери. Взгляд, которым она меня окинула, не оставлял сомнений, что я принят ею за незнакомца. Она осведомилась участливо, куда именно мне надо попасть. Я в ответ назвался работником фермы, добавив, что пришел из Пурбека, а нужна мне таверна «Почему бы и нет», которую держит мастер Блок. При этих словах взгляд у Грейс сделался чуть настороженным, однако она опять меня не признала.

– Если поднимешься на террасу, смогу показать тебе, добрый молодой фермер, где находится «Почему бы и нет», – отозвалась она. – Только она уже больше двух месяцев как закрыта. И мастера Блока ты в ней не найдешь.

Она двинулась в сторону террасы, я – за ней следом, и как только мы отошли на достаточное расстояние от входной двери, чтобы никто нас оттуда не смог подслушать, своим собственным голосом, но достаточно тихо проговорил:

– Грейс, это я, Джон Тренчард. Пришел проститься, прежде чем окажусь далеко, и рассказать про то, что узнать тебе будет важно. В доме, кроме тебя, кто-нибудь есть?

Большинство девушек, особенно если они вкусили недавно столько страданий, сколько она, сюрприз, мною преподнесенный, вероятнее всего, поверг бы либо в истошный визг, либо в обморок. С Грейс не произошло ни того, ни другого. Она разве что чуть зарделась и столь же тихо, как я, бросила скороговоркой:

– Давай зайдем в дом. Я одна.

Мы возвратились к парадному входу, зашли в коридор и, когда все засовы на двери тщательно были задвинуты, замерли сразу за ней, взявшись за руки и глядя друг другу в глаза. Проведя бессонную ночь в многомильном пешем пути, я устал. Радость от встречи с Грейс захлестывала меня. В глазах поплыло. Голова начала кружиться. И у меня зародилось смутное опасение, будто я просто-напросто вижу сладкий сон. Грейс сжала мне руки. Поняв, что не сплю, я, полный любви, хотел ее поцеловать, но она отпустила вдруг мои руки и чуть подалась назад, возможно, предупреждая мое намерение, а возможно, стремясь получше ко мне приглядеться, ибо тут же проговорила:

– Да ты за эти два месяца стал совсем взрослый, Джон.

И с поцелуем у меня ничего не вышло. Мне трудно было судить, насколько я сам повзрослел, а вот Грейс за время нашей разлуки действительно изменилась. Во-первых, вытянулась, став одного со мной роста, а во-вторых, пережитое горе лишило ее шаловливости и детской непосредственности. Манеры стали степеннее, поведение рассудительнее. Одета она была во все черное, с юбкой, гораздо более длинной, чем прежде. Волосы аккуратно собраны на затылке. Видимо, из-за этого слишком строгого траурного оформления Рэтси и показалась она настолько худой и бледной.

Я смотрел на нее, она столь же внимательно разглядывала меня и, конечно же, не сдержала улыбки при виде моего костюма помощника возчика, а мои посмуглевшие лицо и руки сперва посчитала следствием пребывания в каких-то краях с очень жарким климатом, где мне пришлось скрываться. Тогда я объяснил ей про сок грецкого ореха, а затем она предложила переместиться нам в сад, потому что вскорости может прийти женщина, которая помогает ей по хозяйству, да и если возникнет какая-нибудь опасность, у меня будет куда больше шансов уйти незамеченным через садовую стену, чем отсюда.

Она поспешила вперед по коридору, указывая мне путь сквозь жилую часть дома. Стены нескольких комнат были сплошь в книжных полках с очень старыми книгами, от которых шел затхлый запах. Занавеси на окнах, хоть и задернутые, пропускали достаточно света, чтобы в одной из комнат я смог заметить набитое конским волосом кресло с высокой спинкой, стоявшее перед столом, где лежали раскрытый том, а возле него очки в роговой оправе, которые я часто видел на носу Мэскью. Это был явно его кабинет, и в нем ничего не трогали с той поры, как хозяин там последний раз находился. Даже спустя столько времени меня бросило в дрожь и чуть ли не в страх, что старый адвокат вдруг появится и отправит меня в тюрьму, покуда не вспомня, с чего начались мои злоключения и как он лежал, обратив застывшее навечно лицо к рассветному небу.

Наконец мы дошли до сада. Раньше бывать в нем мне не приходилось. Представлял он собой огромный квадрат, обрамленный кирпичными стенами высотою футов пятнадцать, и своими размерами вполне мог соперничать с садами дворцовыми, но находился в совершеннейшем запустении. Фруктовые деревья, овощи, пряные и лекарственные травы – все здесь одичало и росло вперемешку. Розовые кирпичные стены значительно умаляли палящий зной солнца, но в саду все равно стоял плотный жар, а от клубничных грядок, полных созревших ягод, веяло сладостью, и я почувствовал себя куда лучше, стоило Грейс довести меня до тенистой аллейки между деревьями мушмулы, кроны которых смыкались, образуя плотную арку. Сквозь нее мы прошли к кирпичному летнему домику. Стоял он в углу южной стены, а возле нее, возвышаясь над ней, росли два фиговых дерева, которые славились в наших местах самым ранним и самым обильным урожаем. Грейс показала мне, каким образом можно, если придет нужда, быстро взобраться по его ветвям, чтобы преодолеть стену.