Джон Фолкнер – Мунфлит (страница 29)
Говорил он с жаром и быстротой, каких раньше за ним наблюдать мне не приходилось, и его доводы представлялись мне убедительными. Если Черная Борода спрятал свой бриллиант в колодце, то, скорее всего, именно там, где столь подлым образом заполучил его.
– Коли «колодец» и «север» написано, – продолжал Элзевир, – ясное дело, надо идти точно по стрелке компаса на север. И по северной стенке колодца спуститься на восемьдесят футов к сокровищу. Вообще-то вчера я по поводу «Бонавентуры» договорился. Через неделю, считая с дня завтрашнего, они остановятся под нашим утесом, если море будет спокойно, и заберут нас с весенним приливом. Время их, как всегда, полночь. Восемь дней предпочтительно выждать, чтобы нога твоя совсем окрепла. Намерен я был добраться с тобой до Сен-Мало и там оставить тебя на попечении старины Шовелье в «Золотой шпоре». Научился бы, у него живя, лопотать по-французски, пока здесь не минут скверные времена. Но ты ведь теперь настроился поискать сокровище, и, коль не боишься в петлю головой угодить, я тоже не столь уж стар и готов повалять дурака. Оставим в покое Сен-Мало и направимся в Карисбрук. Путь к замку я знаю. От Ньюпорта до него не больше двух миль. А в Ньюпорте можем залечь в «Охотничьем роге». Эта таверна связана с контрабандой, да и приказы всякие именем короля слабо работают на Норманских островах и острове Уайт. Оформим себя как-нибудь по-другому, и, глядишь, Ньюпорт станет для нас не опаснее Сен-Мало.
Именно этого я больше всего желал, и решение было принято. «Бонавентура» доставит нас вместо Сен-Мало на остров Уайт. Ничто, вероятно, не в силах до такой степени взволновать человека, как истории о спрятанных сокровищах. Они будоражат воображение, кровь начинает быстрее струиться по жилам, а у меня она доходила уже до точки кипения, и я ощущал, что даже Элзевир, хоть не показывает вида, охвачен азартом поиска. Восемь дней ожидания стали для нас досадно томительной проволочкой, однако потрачено время было не зря. Нога моя становилась все крепче, и я, тренируя уверенность шага, часами расхаживал по пещере, словно волк в клетке, коего мне довелось наблюдать однажды на Дорчестерской ярмарке. Рэтси нас больше не навещал, однако, вопреки своим заверениям, что больше нам приносить ничего не сможет, встречался неоднократно с Элзевиром, доставив из Дорчестера деньги и еще множество разных вещей, которые ему требовались. Именно после очередной встречи с ним Элзевир явился в пещеру с хлыстом в одной руке, а в другой с кулем, где лежала одежда для наших новых ролей – стеганые белого цвета кафтаны, какие носили возчики с ферм в графстве Даун, один – для Элзевира, другой, размером поменьше, для меня, соответствующие сему одеянию кожаные штаны и шляпы. Мы все это примерили и остались собою довольны. Вылитые возчик с помощником. А потом я катался от хохота, когда Элзевир, осваиваясь с новой ролью, принялся громко щелкать хлыстом, зычно покрикивая воображаемой лошади: «Н-но!» – и на его обычно угрюмом лице играла улыбка. Взяв из моей постели солому, он научил меня ей обвязывать под лодыжками низ панталон, а затем сбрил себе бороду. Внешность его от этого совершенно не пострадала. Четкая линия губ и квадратный подбородок лишь придали лицу Элзевира Блока еще больше мужественности. Для меня он сварил настой из листьев и веток молодого орешника, нанес его мне на лицо и руки, которые тут же сделались темно-коричневыми, и я тоже стал выглядеть совсем по-другому.
Глава XIII
Интервью
Движенья нет снаружи и внутри,
Не видно в окнах лиц, из труб здесь ни дымка.
Пуст этот дом, в нем жизни не найти
От комнат и до чердака.
Итак, пошли дни ожидания, пока жизни нашей в пещере их не осталось всего лишь два. Я уже говорил, как нас с Элзевиром досадовала и томила вынужденная задержка на пути к сокровищу и насколько мы жаждали поскорее к нему добраться. Но у меня имелась еще своя причина, добавлявшая мне нервозности и треволнений. Твердо решив, прежде чем мы покинем эти места, увидеться с Грейс, я не отваживался признаться в своем намерении Элзевиру, все медлил и медлил, а между тем подошел предпоследний вечер нашего пребывания здесь, и мне стало ясно: не умолю Элзевира прямо сейчас отпустить меня, значит, Грейс не увижу.
Мы сидели, словно морские птицы, на выступе у входа в пещеру, глядя на Голову Святого Олбана, подсвеченную последними лучами заходящего солнца. С пролива задул холодный пронизывающий ветерок. Элзевир поежился.
– Прохладно становится к ночи, – проговорил он, вставая, чтобы вернуться под своды пещеры.
«Сейчас или никогда», – подумал я, проследовав за ним внутрь, и начал:
– Дорогой мастер Элзевир! Все это время вы ухаживали за мной с такою заботой, на какую, наверное, не способен даже самый лучший отец. Я вам всецело обязан и жизнью, и тем, что нога моя спасена и снова в порядке, но теперь… Умоляю, позвольте мне сегодня подняться из шахты и погулять снаружи! Я ужасно здесь засиделся. Невмоготу мне уже среди этих каменных стен. Два с лишним месяца только их и вижу. Ох, как же мне хочется вновь погулять по холмам.
– Нету моей заслуги в спасении твоей жизни, – перебил меня Элзевир. – Я, напротив, подверг твою жизнь опасности. Без меня бы ты до сих пор жил в Мунфлите да спал уютненько в собственной постели, а не таился в каменном подземелье. Вот и не надо об этом. А коли пришла охота проветриться на часок, особой беды не вижу. Когда выздоравливаешь, много разных желаний причудливых возникает. Пойдем со мной вместе. Мне как раз непременно надо попасть в тот самый коттедж разрушенный, ну ты знаешь. Рэтси там компас карманный для нас оставил.
Добившись его согласия на свой выход наружу гораздо быстрее, чем предполагал, я спешно принялся уточнять, в какую именно сторону мне пришла охота проветриться.
– Нет, мастер Элзевир, позвольте, пожалуйста, мне пройти гораздо дальше. Вы же знаете: я родился и прожил всю свою жизнь в Мунфлите. Люблю тамошние деревья и даже камни и жажду всем сердцем увидеть последний раз родные места, прежде чем мы навсегда их покинем. Поэтому разрешите мне пройтись по холмам и глянуть последний раз на Мунфлит. В этом моем новом виде мне вряд ли грозит опасность, и завтра вечером я возвращусь.
Он на мгновение пробуравил меня не сердитым, но столь пронзительным взглядом, будто видел насквозь, и я почувствовал, как лицо мое заливает краска.
– Множество приходилось мне наблюдать людей, которые рисковали жизнью, – произнес он. – Из-за золота. Любви. Ненависти. Но никогда еще не встречал готовых играть со смертью ради дерева, ручья или камней. Когда человек говорит, что любит какое-то место или город, будь уверен: не место и город так ему дороги, а кто-то, кто там живет либо жил когда-то, и попасть он рвется туда в первом случае ради встречи, а во втором – ради счастливых воспоминаний. Стало быть, все слова твои о Мунфлите, догадываюсь, относятся к человеку, с которым там то ли увидишься, то ли надеешься повидаться. Вряд ли это твоя тетя. Любви между вами нет. Да никто и не станет себя подвергать опасности ради прощания с тетей. Словом, давай-ка, Джон, не таись, расскажи все как есть, а уж я решу, достаточно чистого золота ли это второе твое сокровище, чтобы кинуть ради него на другую чашу весов свою жизнь.
И я рассказал ему все без утайки, множество раз упирая по ходу на то, что визит мой в родные края безопасен, так как в одежде помощника возницы никто меня не узнает, лес и живые изгороди мне послужат прикрытием, даже если меня узнают, мало кто сможет сравняться со мной в быстроте бега по холмам, ведь нога моя совершенно окрепла.
Я говорил, говорил, говорил не столько в надежде его убедить, сколько оттягивая момент, когда, умолкнув, вынужден буду встретиться с ним глазами и услышать его сердитую отповедь своим планам. И вот слова у меня иссякли. В пещере повисла тишина. Я решился поднять на Элзевира взгляд. Старший мой друг пребывал в глубокой задумчивости, когда же заговорил наконец, в его голосе зазвучала, вопреки моим опасениям, не суровость, а грусть.
– Ты глупый мальчишка, – сказал он. – Но ведь и я когда-то был молодым, и заносило меня порой в столь темные закоулки, из коих после едва на свет выбирался. Так есть ли у меня право свой опыт другим навязывать или волей своей молодую кровь остужать. На тебя и без того уже легла по моей милости тень. Так что получай, пока можешь, радость от жизни. Девушка-то пригожая. И сердце у нее доброе. Диву даюсь, каким образом при таком-то отце. Я теперь рад, что нет на руках моих его крови. Даже попытки бы той избежал с ним покончить, несмотря на все зло, которое он мне принес. Но ведь, останься он жив, многих других сыновей ожидала бы верная гибель. А ты беги без сомнений и мук к тем камням да деревьям, о коих мне говорил. Только если, не ровен час, тебя там подстрелят или в тюрьму заберут, вини не меня, а свои причуды. Сейчас дойду с тобой вместе до Пурбекских ворот, после вернусь сюда и стану тебя ожидать. Не появишься завтра к полуночи, для меня это станет знаком, что угодил ты в какой-то капкан и настала пора мне пускаться на твои поиски.
Я, крепко пожав ему руку, поблагодарил за полученное разрешение всеми словами, которые смог припомнить, затем оделся, положил в карманы хлеб и мясо, так как вряд ли мне удалось бы найти еду по дороге, и мы вместе покинули пещеру. Было уже темно. Сумерки у нас коротки, и день сменяется ночью гораздо резче, чем в более северных широтах. Сквозь непроглядную черноту штолен Элзевир вел меня за руку, предупреждая, где следует наклониться, где под ногами неровно, и таким образом мы достигли ствола шахты, откуда открылись мне сквозь покрывавшие его поросль и колючки темно-синее небо и огромная, прямо над нашими головами, звезда на нем. Мы вскарабкались по ступенькам, с одной стороны от которых был скат из мыльного камня, и бодрой походкой пустились в путь по упругой траве и кочкам отвалов пустой породы, минуя один за другим полуразрушенные коттеджи. Ботинки мне вскоре насквозь промочила столь обильно выпавшая роса, что крупные капли ее на траве казались густой вуалью из жемчуга. Мы оба молчали, столь потрясенные красотой звездного неба, что слов все равно не хватило бы для выражения всей полноты наших чувств, а кроме того, обходиться без разговоров требовала и безопасность – здесь, на холмах, даже тихие голоса далеко разносились. Вскорости мы дошли до разрушенного коттеджа, который имел в виду Элзевир, и там, в давно отслужившем свое очаге, обнаружился целый и невредимый компас, оставленный Рэтси. Взяв его, мы по-прежнему молча двинулись дальше по пустынным холмам. Ни света в окнах, ни лая собак вплоть до причудливого ущелья в самом высоком холме или, точнее, созданной самой природой дороги, по обеим сторонам которой тянулись столь ровные стены, словно пробиты они искусными каменотесами. Вот что собой представляли Пурбекские ворота, и сколько же путешественников прошло за многие годы сквозь них в одинокие эти места. Пастухов, моряков, солдат, таможенников. Повозки здесь, полагаю, не появлялись лет сто, однако глубокие и широкие колеи, оставшиеся в земле, наводили на мысль: а не пользовались ли в стародавние времена Пурбекскими воротами гиганты на своих исполинских повозках?