Джон Донн – Стихотворения и поэмы (страница 32)

Моей любимой нежные персты — Как жимолости снежные цветы, Твоей же — куцы, толсты и неловки, Как два пучка растрепанной морковки, А кожа, в длинных трещинах морщин, Красней исхлестанных кнутами спин Шлюх площадных — иль выставки кровавой Обрубков тел над городской заставой.[300] Как печь алхимика, в которой скрыт[301] Огонь, что втайне золото родит, — Жар сокровенный, пыл неугасимый Таит любимейшая часть любимой. Твоя же — отстрелявшей пушки зев, Изложница, где гаснет, охладев, Жар чугуна, — иль обгоревшей Этны[302] Глухой провал, угрюмо безответный. Ее лобзать — не то же ли для губ, Что для червей — сосать смердящий труп? Не то же ль к ней рукою прикоснуться, Что, цвет срывая, со змеей столкнуться? А прочее — не так же ль тяжело, Как черствый клин пахать, камням назло? А мы — как голубки воркуют вместе,[303] Как жрец обряд свершает честь по чести,[304] Как врач на рану возлагает длань, — Так мы друг другу ласки платим дань. Брось бестию — и брошу я сравненья, И та, и те хромают,[305] без сомненья.

ОСЕННЯЯ ЭЛЕГИЯ[306]

Весны и лета чище и блаженней Представший предо мною лик осенний.[307] Как юность силою берет любовь, Так зрелость — словом: ей не прекословь! И от стыда любви нашлось спасенье — Безумство превратилось в преклоненье. Весной скончался ль век ее златой? Нет, злато вечно блещет новизной. Тогда стремилось пламя сквозь ресницы, Теперь из глаз умеренность лучится.[308] Кто жаждет зноя — не в своем уме: Он в лихорадке молит о чуме. Смотри и знай: морщина не могила, Зане Любовь морщину прочертила[309] И избрала ее, отринув свет, Своим жилищем, как анахорет;[310] И, появляясь, не могилу роет, Но памятник властительнице строит Иль мир в почете объезжает весь, Хотя притин[311] ее исконный здесь, Где нет дневной жары, ночного хлада — Одна в тиши вечерняя отрада. Здесь речь ее несет тебе привет, На пир пришел ты или на совет. Вот лес Любви, а молодость — подлесок; Так вкус вина в июне дик и резок; Забыв о многих радостях, потом Мы старым наслаждаемся вином. Пленился Ксеркс лидийскою чинарой[312] Не оттого ль, что та казалась старой, А если оказалась молодой, То старческой гордилась наготой. Мы ценим то, что нам с трудом досталось; Мы полстолетья добываем старость — Так как же не ценить ее — и с ней Перед концом златой остаток дней!