И нет рассудка там, где нет его,
Кто был для нас основою всего.
Судьба — что цепь, чьи сомкнутые звенья[1205]
Доступны для людского разуменья.
Явись в ней чудом новое звено —
И с толку вмиг сбивает нас оно,
Когда же смертью вырвана частица
Из центра — всякий разум помутится.
Но коль от скорби разум наш угас,
То, значит, прежде разум был у нас,
Теперь же мы мертвы — мы все отныне
Мертвей, чем принц, о чьей скорбим кончине,
И если худо мы скорбим, так что ж!
Он жив, а с мертвых много ли возьмешь?
Я, впрочем, жить хочу: затем хотя бы,
Что, пусть его постичь мой разум слабый
Не в силах, он — наш путеводный свет
На полдороге от земных сует
К Предвечному. Но он, дерзну сказать я,
Любил и был любим, и в том мы братья.
О, если б мне хоть раз узреть тебя,
Сиятельная мудрость, что любя
Им двигала, — я б за такое чудо
Простил своей судьбе, что жив покуда.
Молю, во имя всех обильных жатв
Признаний тайных, нерушимых клятв,
Душ, выдохнутых с каждым вашим вздохом, —
Позволь, в науку будущим эпохам,
Мне ангелом побыть в земном раю,
Его любовь прославив — и твою![1206]
НАДГРОБНОЕ СЛОВО ЛОРДУ ХАРРИНГТОНУ,[1207] БРАТУ ЛЕДИ ЛЮСИ, ГРАФИНИ БЕДФОРД
Графине Бедфорд
Мадам,
те законы, в которых я отчасти сведущ, учат, что одаривший чем-либо покойного обязывает этим лишь покойного, но не его наследников; посему посылаю вам свои стихи не затем, чтобы Вы меня поблагодарили или подумали, что я Вас благодарю таким образом; Ваши милости настолько превосходят мои заслуги, что они также превосходят и мою благодарность, ежели измерять оную словами, ее выражающими; но, Мадам, коли наследие Вашего благородного брата принадлежит Вам, то и бумаги на него принадлежат Вам же, а коли Вы владеете и добродетелями брата, то свидетельства оных также должны по праву принадлежать Вам, что Вы можете ныне удостоверить, приняв сии стихи; для чего и подношу их смиренно Вам — в доказательство того, насколько полностью и всецело предан Вашему семейству
О дух высокий, сохранивший гул
Гармонии, что Бог в тебя вдохнул,
И ныне влившийся в органный хор
Душ ангельских, твоих родных сестер, —
В наш мир с предвечной высоты склонясь,
Узри, как много разных троп, виясь
Прошли меж небом и землей;[1208] взгляни
На наши дольние дела и дни.
Взгляни, как я, стремясь к твоей душе,
На новую ступень взошел уже,
И в этом размышлении благом[1209]
Очистил дух, раздвинул окоем
И землю увидал, привстав над ней,
Небесной картой, а себя — твоей.
Взгляни — тут полночь:[1210] времени поток
Застыл, как темный омут, мир совлек
С себя заботы дня; мастеровой
Так спит, что и в постели гробовой
Навряд ли глухо так уснет; истец,
Чей спор решится завтра наконец,
Спит, как мертвец; и осужденный вор
(Что поутру, едва откроет взор,
Его закроет снова) спит в тюрьме
И умиранью учится во тьме.
О Дух, узри меня в моей ночи
И ниспошли полночные лучи,
Чтоб мир прозрачен стал и я прозрел[1211]
Сокрытый смысл земных и Божьих дел
И сам себя постиг,[1212] — хоть сей предмет
Всего труднее вытащить на свет.
Бог — зеркало; как, стоя перед ним, 
