Джон Бакен – Замок Гай (страница 8)

Лидером либералов был некий мужчина в годах, который, потерпев неудачу с карьерой адвоката, начал всё заново и стал студентом-медиком. Его родным городом был Киркмайкл, где его отец служил баптистским священником. В нашей истории этот политик не участвует, поэтому скажем только, что его звали Линклейтером. Но вот его внешний вид — это для нас важно. Линклейтер выглядел сильно старше своих тридцати двух лет, был плотным, почти лысым господином с круглым лицом, крепко сжатыми губами и высокими скулами. На голове он любил носить мягкую чёрную шляпу, модную нынче не только среди государственных деятелей, но и среди молодых карьеристов и даже анархистов. Добавьте к этому всему ещё и большие очки в черепаховой оправе, и вы получите полного двойника Томаса Карлайла Кроу.

В тот вечер, о котором идёт речь, Томас подошёл к дверям, ведущим из здания станции наружу и, к своему удивлению, обнаружил, что никакой автомобиль его не ждёт. Погода была холодной и дождливой, как и в тот день, когда играли «Кенгуру». Утро в замке Гай было ещё солнечным, но Томас озаботился прихватив с собой лёгкий плащ, который теперь он с удовольствием накинул на себя. Носильщики куда-то спрятались, а на плохо освещённой площади видна был лишь одна машина — старый и потрёпанный форд-фургон.

Томас как раз спускался по ступенькам на площадь перед вокзалом, рассчитывая в любой момент увидеть в мокрых сумерках фары своей чуть запоздавшей машины, когда внезапно ощутил, что сзади его схватили за руки. Тут же ему на голову был наброшен плотный шарф, заглушивший его удивлённый возглас. Он не видел, что происходило потом, но понял, что чьи-то сильные руки заталкивают его в открытую дверь фургона. Сквозь шарф Томас услышал, как со скрежетом заработал мотор автомобиля. Он попытался кричать, попытался вырваться, но всё было тщетно.

Леденящий ужас парализовал его. Кто были эти нападавшие? Большевики, анархисты, эваллонские республиканцы или наёмники завистников-конкурентов? Может это были американцы, которые два дня назад по телеграфу предложили за «Кроу-Пресс» десять миллионов долларов? Куда его везут? К иностранному кораблю на побережье, или в притон в городских трущобах?..

После целого часа борьбы с собственными страхами шарф сдёрнули. И Кроу обнаружил себя в одной машине с пятью крепкими молодыми людьми в дождевиках, у каждого из них нижняя половина лица была замаскирована платком. Дождь прекратился, и машина, казалось, взбиралась на какой-то холм, освещённый лишь сиянием далёких звёзд. В окно фургона проникал запах мокрого папоротника и вереска.

Томас набрался мужества и насколько возможно твёрдым голосом потребовал назвать причину столь дурного с ним обращения, а так же цель их путешествия.

— Всё в порядке, Линклейтер, — сказал ему один из парней. — Скоро ты всё узнаешь.

Они назвали его Линклейтером! Понятно, что похитители ошиблись, но эта их ошибка внезапно успокоила Кроу. Его инкогнито не пострадало. Первое правило всей его жизни не было нарушено, поэтому Томас больше не протестовал.

Глава 3, о Бэк-хаусе у озера Гэррох

Автомобильная дорога к истокам ручья, питающего своей водой озеро Гэррох, идёт не по долинам, а закладывает широкие петли вокруг мшистых холмов, приближаясь к своей цели осторожно, словно подкрадываясь. Но пешеходу туда легче добраться. Он может отправиться по просёлку, пересекающему вересковую пустошь Клэчленд и холмы, окружающие урочище Треш. Оттуда он может спуститься в похожую на амфитеатр долину Гэррох с одноимённым озером посередине, тёмнеющее в тени горы Калдрон, а также ручьём, серебряной лентой пробивающимся через топи, и белой лентой пригодного автомобильного шоссе, и заканчивающегося у ворот одинокого коттеджа.

Первые пятнадцать миль от Блэйвери Джейки и Дугал проехали на автомобиле мистера МакКана. Около трёх часов дня они достигли последней долины у начала Клэчлендских земель, и оттуда неторопливой походкой направились прямо в холмы. На Дугале был новый походный костюм из твида. Шорты сидели плохо, куртку пришлось нести в руке, настолько она была жаркая, а шляпы у него не было. Джейки, который ненавидел обновки, был в старой фланелевой рубашке, и его тренированная фигура выглядела в ней аккуратно и даже модно. Иногда друзья шли неторопливо, иногда шагали энергично, а порой и останавливались, когда на Дугала накатывалось вдруг желание поболтать. Он находился сейчас как раз в той начальной стадии отпуска, когда отдыхающему требуется избавиться от накопившихся за все шесть месяцев невысказанных разговоров со своим ближайшим другом. Это было так же неизбежно, как жара и дискомфорт первого дня похода. Джейки говорил мало и отвечал по большей части односложно, оставаясь как в жизни слушателем.

Конечно, невежливо подслушивать разговоры молодых людей, особенно когда поток их красноречия так долго сдерживался. Дугал, так сказать, подобно современному Ариэлю, носился между низменным и возвышенным, порой воспаряя в стратосферы риторики. После долгой разлуки он воссоединился со своим единственным доверенным лицом и другом, и не собирался жалеть его. Он делился с ним своими повседневными проблемами, тривиальными заботами, и сетовал на непроходимую тупость окружающих его обывателей. Горячо защищал свои политические пристрастия, и так тщательно разграничивал свои воззрения и точки зрения всех остальных людей, что создавалось впечатление, будто его партия представляет собой буквальное продолжение его собственного «я». Затем последовали страстные объяснения жизненных планов и амбиций. Он уверял Джейки, что не разбрасывается, а чётко и последовательно движется к намеченной цели. Его перо и голос набирают силу, и скоро мир его услышит. О чем он может сказать? И тут последовало эклектическое изложение неких благородных идеалов. Из него выходило, что Дугал был одновременно интернационалистом и патриотом, гуманистом и сторонником насилия, поэтом, но, в то же время, законченным реалистом.

Так они дошли до урочища Треш, где на лужайке между двумя поросшими вереском обрывами среди мха пузырился и бурлил родник. Измученный жаждой идеалист и патриот припал к нему и напился. Когда он поднялся с колен, с чуба его упали капли.

— Мне иногда кажется, что я теряю тебя, Джейки, — сказал он своему спутнику. — Ты сильно изменился за последние два года. Ты как будто живёшь в каком-то другом мире, чем я, и в тебе остаётся всё меньше и меньше от настоящего шотландца. Когда я говорю с тобой и рассказываю свои новости, мне кажется, что мысленно ты меня критикуешь. Или я не прав? Ты такой чертовски вежливый и молчаливый, но я всё равно чувствую, что в душе ты надо мной посмеиваешься. Может быть, и по-дружески, но всё равно смеёшься. Ты как бы повторяешь про себя: «Ох уж этот Дугал! С каждым днём всё глупее… Да и сам он не лучше дикаря!»

Джейки посмотрел на раскрасневшееся лицо своего друга и улыбнулся, но в улыбке этой не было и грамма критики.

— Я часто думаю, что ты чокнутый, Дугал. Но мне нравятся эти глупости.

— В любом случае, сам-то ты совершенно другой. Ты самый умный человек из всех, кого я когда-либо встречал. Это то, в чём мы с тобой коренным образом отличаемся. Я либо горю от жара, либо стучу зубами в ознобе, а у тебя всегда хорошая, средняя, нормальная температура. Я всем говорю правду в лицо, нравится им это или нет. Ты же и в отпетом негодяе умудришься отыскать что-нибудь хорошее, а нет — так будешь держать язык за зубами. Я за то, чтобы швыряться кепкой в луну, но ты свою оставишь на голове. Нет-нет, — и тут Дугал сделал жест рукой, словно бы отметая возможные возражения Джейки. — То же самое было заметно и в вашем футболе вчера днём. Ты не стал биться головой о каменную стену, а ждал удобного случая. Когда он появился, то ты бросился словно молния, а до того ты не желал потратить и атома своей силы.

— По-моему, это очень по-шотландски, — смеясь, заметил Джейки. — Мы ребята прижимистые.

— Нет, это не по-шотландски. Мы вовсе не прижимистые. Не знаю, какой недоумок придумал про нас эту клевету. Но мы тратим себя на бесполезные дела — и всегда тратили. Как они говорят про нас? «Пылкие нравом горцы»? В тебе много пылкости, Джейки?

— А разве нет? — спросил друг вежливым тоном.

— Конечно же, нет! Ты смелый и сообразительный, но это разумная смелость. Ты же помнишь, как у Стивенсона в «Катрионе» Алан Брек объяснял свою храбрость: «Просто понимание ситуации и опыт в таких делах». Это твое… Но нельзя сказать, чтобы у тебя не было отваги, как у Дэвида Бальфура — «старого, упрямого, сурового и чертовски храброго».

— Я вовсе не смелый, — сказал Джейки. — Я почти всегда трясусь от страха.

— Вот именно, все вы так говорите… Это называется «преуменьшением» — есть такой трюк в английской грамматике, и ты его прекрасно знаешь. И в этом я тоже не похож на тебя! Меня ты на преуменьшениях не поймаешь. О своих достоинствах, как и о своих пороках, я готов кричать на улицах! Если мне кто-то не понравился, я готов дать ему в морду, а ты будешь думать, не обидел ли его чем-то… Я хочу изменений, и я должен переть прямо к ним, словно молодой бык. Если я вижу, что кругом творятся грязные дела, то я — за революцию! Но тебя, кажется, подобное не очень беспокоит. Кажется, я и забыл — ты же всегда любил играть роль адвоката дьявола! Было время…