Джон Бакен – Замок Гай (страница 7)

Но положение в Эваллонии было предметом его особого интереса. Там в 1919 году (очевидно, с согласия её народа) была учреждена республика, но почти сразу же произошёл партийный раскол. В оппозицию правительству встала сильная монархическая партия, желающая восстановления прежней династии в лице молодого принца, популярного среди граждан. Партия также выступала и за пересмотр границ государства. Эти стремления Томас в своих статьях однозначно поддерживал. Миллионы своих читателей он убеждал в собственной приверженности идеалам демократии, но монархия (вспомним Британию) в его глазах была столь же демократичной, как и республика. Если народ Эваллонии хотел видеть принца своим королём, это было позволительно. Также следовало вернуть потерянные территории — иначе соседние страны всегда будут иметь рядом с собой очаги напряжённости. Статьи, в которых он пропагандировал подобные воззрения, произвели глубочайшее впечатление на жителей юга и востока Европы, а для эваллонских монархистов имя Кроу стало примерно тем же, чем для Италии имя Палмерстона или для Болгарии Гладстона. Добродушие его портретов не обмануло их. Они помнили, что великий патриот Италии, первый её премьер-министр Бенсо ди Кавур, внешне был похож на мистера Пиквика. В честь Томаса Кроу был назван сорт сигар, бегония, модные духи и фешенебельный отель в столице Эваллонии.

Таким было положение Томаса Карлайла Кроу в деловом и политическом мире на момент начала нашей истории. Он был известной и, можно сказать, выдающейся личностью — довольный собой, но отнюдь не счастливый. Внутренне он страдал от того сорта страха, который учёные называют «агорафобией» — то есть, боязнью публичности. Мастер саморекламы, он избегал рекламировать себя лично. Отчасти, это тоже было рекламным трюком. У него хватило ума понять, что образ отшельника является его активом: он был пророком, говорящим из тени святилища, и его голос сильно потерял бы в убедительности, если бы его удалось связать со слабой человеческой плотью. Но в чём-то это была и обыкновенная робость. Три десятка лет он приучал себя жить как устрица, в плотно закрытой раковине, и теперь он уже боялся выходить за её пределы. Лев на бумаге, он опасался оказаться кроликом в живом общении. Он сознавал, что такое событие не обойдётся без глубоких ран для его тщеславия, что чужие грубые руки в состоянии сорвать с него мантию пророка. Встреча лицом к лицу с каким-нибудь социалистом или, скажем, с республиканцем из Эваллонии? Подобная мысль вызывала у него дрожь ужаса…

Чувство собственной уязвимости стало для него со временем почти болезненным, и он берёг своё затворничество с той же ревностью, что и весталка свою девственность. Он собрал целую команду высокооплачиваемых сторожевых псов, в чьи задачи входило не только управление гигантской печатной империей «Кроу-Пресс», но и ограждение её хозяина от любых контактов с миром. В эту свору овчарок входил главный его секретарь Фредди Барбон, сын обанкротившегося ирландского пэра, совмещающий обязанности великого визиря и мажордома. Там был и Арчибальд Бамф, генеральный менеджер, бывший с Томасом с самых первых дней существования «Центрального нападающего». Был Сигизмунд Аллинс — элегантный молодой человек, действующий в обществе и мире как главный разведчик личной армии Кроу. Был там и некто Баннистер, наполовину камердинер, наполовину дворецкий, а также и Елена Казенова — старая дева лет сорока пяти, незаменимая как стенографистка. Вся эта свита, за исключением Бамфа, окружала и берегла Томаса, никогда, впрочем, не собираясь вместе, чтобы избежать разговоров. Словно констебли на королевском выезде, они следовали впереди и позади своего хозяина, прокладывая ему путь и устилая его подушками. Он правил ими как просвещённый тиран, деспотический, но добрый. Мир живых людей требовалось держать на расстоянии, чтобы тот не лишил Томаса самообладания и не оскорбил его тщеславие, поэтому Кроу создал свой собственный маленький мирок, который, так сказать, был воплощением и продолжением его собственной личности.

Но беда каждого шотландца состоит в том, что он никогда не в силах разорвать узы, связывающие его с родной страной. Томас тоже сохранил в душе счастливые воспоминания о своём детстве среди унылых равнин Файфа, а так же значительный запас любви к малой родине. Глубоко внутри он знал, что скорее получит одобрение в Килмаклавере и Партанкирке, чем аплодисменты просвещённой Европы. В конце концов, эта его привязанность к корням приняла некую практическую форму. Он задумал построить себе к северу от Твида резиденцию. Файф и всё восточное побережье он нашёл слишком большим для такой цели, а Хайлендс находился слишком далеко от Лондона, поэтому Томас поселился на юго-западе региона в местности, известной как Кэнонри — одновременно уединённой и сравнительно доступной. Желания возиться с покупкой земли у него не было, поскольку материальных благ Томас желал столь же мало, как и громких титулов. У лорда Райнса, из-за слабого здоровья жены и упадка состояния уже давно проводящего большую часть времени за границей, он арендовал древние владения замка Гай: тот находился в округе Нокроу — в самой красивой части долины Каллоу и неподалёку от деревни Стар. Городок Портоуэй, где была станция железной дороги на Лондон, находился от замка не более чем в пяти милях. Замок из серого камня стоял в центре запущенного, окружённого высокой стеной парка площадью в тысячу акров. Семь веков назад за право владеть им сражались кланы Брюсов, Комингсов и Макдауэлов. Окруженный голубоватыми горами, он производил впечатление места и укреплённого, и всеми забытого, и в этом замке Томас нашёл для себя безопасное и уединённое убежище, так необходимое тому, кто взял на себя руководство всем человечеством. Дорога вверх по ущелью упиралась в горный склон, ручьи для рыбалки тоже входили в цену, и ни один праздный турист пока не осквернял собой сияющие просторы долины Каллоу. В деревушке Стар проживало не более пятидесяти жителей, да и они, как истинные уроженцы Кэнонри, были не из тех, кому есть дело до проблем соседей. Для жителей деревни Томас был просто арендатором замка, «каким-то Кроу — кажись, газетчиком из Лондону». Его еженедельных статей не читал ни один из них — в деревне предпочитали традиционную и более сытную пищу для ума.

Но к моменту нашего рассказа спокойствие деревни, словно у той Андерсеновской принцессы, было нарушено некоей горошиной, закатившейся под матрас. В вересковые пустоши вдруг пришла политика. В Кэнонри были объявлены дополнительные выборы — важные выборы, так как они были проверкой новой сельскохозяйственной политики правительства. Прибрежные области Кэнонри были знамениты своими многочисленными фермерскими хозяйствами, а возвышенности — отличными пастбищами. Здешний народ, традиционно поддерживающий либеральную партию, всегда считался образцом здравого смысла, характерного для севера Шотландии. Как такой регион отзовётся на планы правительства, шедшие вразрез с традиционным отношением Великобритании к британскому фермерству? Это был вопрос, который обсуждался широко и жарко, и, поскольку всеобщие выборы были тоже не за горами, дополнительные выборы в Кэнонри попали в центр политического внимания. Каждая газета спешила отправить в регион своего политического корреспондента, готового широко оповестить мир о политических предпочтениях каждого из кандидатов. В одно прекрасное утро жители Кэнонри проснулись и обнаружили, что за ночь стали «источником новостей».

Томасу Кроу такая публичность на пороге собственного дома не понравилась совершенно. Собственная пресса была уже проинструктирована как можно меньше упоминать выборы в Кэнонри, но Томас не мог контролировать публикации своих конкурентов. Он начал опасаться, что и сам из-за какого-нибудь поддельного интервью вдруг окажется в центре внимания — такие вещи, ущемляющие его тщательно сконструированное достоинство, уже случались время от времени. Он подумал, что для него было бы разумнее до момента окончания выборов покинуть замок и переждать это время где-нибудь в другом месте. Такая необходимость вызвала у него сильнейшее раздражение, поскольку в ясные октябрьские деньки замок Гай был весьма приятным местечком — никакого сравнения с гостиничным номером в Эксе, снятом на имя Фредерика Барбона.

Но сначала он хотел посетить Глазго — чтобы договориться со строительной фирмой о модернизации системы водоснабжения замка. С согласия лорда Райнса, систему нужно было отремонтировать, пока Томас будет скрываться в Эксе. Вечером того дня, когда происходил уже описанный выше матч по регби, плотную фигуру Томаса Карлайла Кроу можно было видеть на платформе городка Киркмайкла — возвращаясь из метрополии, он имел обыкновение пересаживаться там на автомобиль, чтобы незамеченным и с удобством добираться таким образом до цели.

Надо упомянуть, что в Глазго гремели другие выборы: студенты университета выбирали себе лорда-ректора. Между собой соревновались две главные партии, и никакие сторонние кандидаты от националистов, сектантов или интеллектуалов к выборам не допускались. Кандидат от консерваторов был видным членом кабинета министров, кандидат же от либералов принадлежал к партийной «старой гвардии». Энтузиазм населения рос, вместе с ним росло и насилие — то беззлобное насилие, которое является непременным спутником шотландских конкурсов на место ректора. Произошло уже много всего весёлого: штаб консерваторов ночью кто-то выкрасил либеральной красной краской, памфлеты с критикой закона о клевете открыто продавались на улице, а для дискредитации противоборствующих кандидатов были придуманы удивительно грубые и пошлые песенки. Любая маломальская физическая, моральная или умственная странность кандидатов немедленно широко разглашали и раздували до неприличия. Под конец кампании либералы достигли поистине выдающегося триумфа: долговязый лидер консервативной партии был похищен, наряжён в детские шорты, блузу, носки и матросскую шапочку, и в таком виде был прикован цепью с замком к перилам колледжа. Освободить его смогли только через час, а всё это время он служил мишенью для насмешек и поношения либерально настроенных студентов. Такое унижение, разумеется, не могло остаться безнаказанным, и члены консервативной партии раздували ноздри от гнева, жаждая крови студентов-либералов.