Джон Бакен – Замок Гай (страница 5)

При таком обучении из него должен был получиться законченный формалист и педант, но каким-то чудесным образом Томас Карлайл избежал подобной судьбы — вероятно потому, что не был рождён для чего-то великого. К отцовскому огорчению, в Томасе имелась какая-то хроническая внутренняя неспособность к точным знаниям ни в одной из дисциплин. Закончив школу в Килмаклаверсе, он на два года стал учеником знаменитой академии в Партанкирке — учреждении, чьи выпускники неоднократно становились стипендиатами колледжей. Но старостой он ни разу не был, даже не был близок к чему-то подобному, и стипендия в Эдинбурге, которую он в конечном итоге выиграл, была небольшой, под стать его двадцать седьмому месту в списке выпускников. Но чем Томас отличался от соучеников, так это умственной активностью. Он прочитал все книги, до которых только мог добраться, и многое из прочитанного запомнил, пусть иногда неправильно понимая. Одноклассников его не любили — в основном, из-за его неспособности к играм и отвращению к дракам — но в итоге ему как-то удавалось становиться своим в любом кругу, куда он стремился попасть. Ибо он фонтанировал идеями и мог рассказывать своим менее начитанным товарищам удивительные истории, почерпнутые из книг. Он был способен выдвигать и строить великолепные планы, хотя и не всегда был в силах принять деятельное участие в их осуществлении.

В возрасте двадцати лет, он будучи на последнем семестре курса искусств в колледже Эдинбурга, собирался продолжить обучение на теологическом факультете. Ничего выдающегося он не достиг, хотя и занял пятое место в литературном конкурсе, написав сочинение о своём великом тёзке. Зато Томас Карлайл активно пробовал себя в журналистике и уже опубликовал несколько статей в вечерних газетах. Кроме того, он жадно читал, и был широко, хотя и неточно, информирован по каждой проблеме, волнующей общество. Он понимал, что в ораторском искусстве он слишком слаб, чтобы думать о карьере священника (немногочисленный его попытки прилюдно вещать оборачивались моментальным провалом), поэтому он больше полагается на собственное перо, а не язык. В остальном он был счастлив, поскольку ему никогда не бывает скучно наедине с собой, и жаден до жизни, поскольку внутренне весьма амбициозен. Его воспитание в детстве наложило на него не один отпечаток, а целых два: он уверовал в то, что станет великим человеком, хотя и не знает в точности, какого именно величия ему требуется достичь. Кроме того, родители привили ему чрезмерно серьёзный взгляд на жизнь. Он хотел быть достойным своего имени, считая, что мудрец-историк каким-то образом завещал ему обрывок своей мантии. Его постоянно тянуло обобщать, искать принципы, философствовать. Он ценил не факт, а его описание, отягощён елейностью и высокопарностью. Он считал, что его миссия — вести за собой весь мир, а когда гулял по улицам Эдинбурга, голова его гудела от глубоких афоризмов и проникновенных речей, которые он сочинял. Однажды он зашёл даже так далеко, что принялся составлять свой собственный некролог, не доверяя подобное потомкам. Одну фразу он придумал сразу: «Томас Карлайл Кроу был Моисеем, который привёл свой народ через пустыню в Землю Обетованную»; но если бы его спросили, где расположена эта земля и зачем туда требуется идти, он затруднился бы с ответом.

В двадцать лет он пережил первое печальное событие в своей жизни: от пневмонии скончался его отец, Кэмпбелл Кроу, а через месяц вслед за мужем этот мир покинула и Юфимия, возлюбленная мать и вдова. Можно сказать, что Томас Карлайл остался один-одинёшенек в мире — имелся ещё двоюродный брат в Манитобе, но Томас никогда его не видел. Нежный душой, Томас долго и искренне оплакивал своих родителей, а когда горе его немного притупилось, он написал их краткую биографию и под заголовком «Отец и матушка в Израиле Небесном» опубликовал её в «Коммерческом листке». Статья, по слухам, вызвала у читателей заслуженное восхищение. Теперь Томас мог рассчитывать только на себя, и должен был строить собственную жизнь без родительских советов. Долго и напряжённо размышлял он, не стать ли ему служителем церкви, как желали для него покойные родители. От их «завета» Томасу было нелегко отказаться. И только явное отсутствие у него способностей к произнесению проповедей (от природы у него был слабый и писклявый голос, да и боязнь толпы в придачу), убедило его в том, что сыновья почтительность должна уступить требованиям здравого смысла. Не доверяя в решении одному себе, он обсудил этот вопрос с настоятелем церкви Килмаклаверса. «Проповедовать можно не только с кафедры», — таким был ответ этого мудреца.

Итак, Томас решил сделаться человеком пишущим. По завещанию родители оставили ему около трёх тысяч фунтов, долгов он не имел, а жить привык экономно. Ему казалось, на таком финансовом фундаменте он сможет без труда возвести первый этаж будущего великолепного здания своей карьеры. Закончив без каких-либо достижений колледж, Томас (согласно светской моде амбициозной шотландской молодёжи) переехал в Лондон.

Первые его начинания были не слишком удачными. Серьёзные ежемесячные журналы не приняли ни одного из его напыщенных трактатов о смысле жизни, а редакция газеты «Таймс» резко отвергла пачку его статей о текущей политике, и это при том, что сам Томас, сочиняя их, едва ли не рыдал от силы собственного красноречия. Но скоро ему удалось найти для себя нишу: в одном популярном еженедельнике религиозного плана. Там, под псевдонимом «Симеона Кожевника» Томас начал комментировать новые книги, события в обществе и своих современников.

Вскоре эта узкая ниша превратилась в широкую кафедру, с которой он еженедельно обличал, убеждал и играл на чувствах толпы к безмерному её одобрению. Вскоре, его колонка стала самой читаемой в журнале. Не обладая точными знаниями ни по какому вопросу в мире, он умудрялся, тем не менее, облачить своё невежество в блистающие папские одеяния и подкрепить собственный сумбур ссылками на непререкаемые авторитеты. У него обнаружилось замечательная способность рассматривать любой вопрос, имея лишь зачатки знаний. Прежде всего, он писал интересно и был весьма практичен. Можно сказать, он брал малообразованного читателя за руку и убеждал, что поведёт его к вершинам премудрости. Каждая искра общественных эмоций раздувалась им в респектабельное маленькое пламя. Он мог быть яростно саркастичным согласно манере своего прославленного тёзки, мог погрязнуть в банальностях и сантиментах, даже пытался шутить, но главным было одно: он знал свою аудиторию и ни на минуту не терял с ней контакта. «Полезный» — так называли его. Он ободрял, помогал, и колонка его ответов на письма читателей занимала всё больше и больше страниц в каждом номере журнала, где он работал.

К двадцати четырём годам Томас имел уже стабильный доход, а также пользовался значительной популярностью среди верхушки среднего класса. На публике он не спешил появляться, хорошо сознавая, что его спонтанные высказывания могут ослабить положительное впечатление его статей. Впрочем, своим положением он был недоволен и собирал силы для нового карьерного рывка. От своих предков по линии матери, мелких торговцев в Партанкирке, он унаследовал деловую хватку, подсказавшую ему, что его путь к удаче лежит не в области ответов на письма читателей. Если журнал пользуется популярностью из-за его статей, то он должен этим журналом владеть — для того, чтобы извлекать из своего таланта максимальную прибыль, потакая общественным вкусам. Изучив рынок, он посчитал, что там найдётся местечко для ещё одного еженедельного журнала по доступной цене, ориентированного на всё растущую группу недоучек, которых в изобилии плодит бесплатное образование. Его будущие читатели не разбирались ни в политике, ни в науках; они были простыми обывателями, которые дома у камина хотели читать немного о политике, и немного о науке, но занимательно. Поэтому Томас Кроу в один прекрасный момент отважно порвал со своими работодателями и стал издавать свой собственный недорогой еженедельник. Деньги на это предприятие нашлись очень просто, поскольку экстравагантных вкусов он не имел, зато умудрился приобрести множество поклонников в кругах преуспевающих нонконформистов. Кроме того, в душе Томас были игроком — каждый пенни, которым он владел или который мог занять, он вкладывал в расширение своего нового предприятия.

Журнал он назвал «Центральный Нападающий», и публика полюбила его с первого же выпуска. Название было гениальным: взятое из популярного вида спорта — футбола — оно было понятно миллионам, но притом оставалось свежим и не затёртым. Предполагалось, что журнал будет всегда «нападать», то есть находиться в авангарде прогрессивной мысли, но занимать будет при этом центристскую позицию, одинаково чуждый как правой реакции, так и левой революции. На рынке он появился в девяностых годах прошлого века — в те счастливые времена, когда мир был умеренно прогрессивным, удобным для жизни и увлечённым новыми техническими игрушками. Томас оказался весьма ловким редактором: он то и дело придумывал занимательные конкурсы для читателей и предлагал победителям призы такого размера, который ранее был неизвестен британской журналистике. Он «открыл» и дал работу в журнале трём новым поэтам (поэзия в те времена была в моде), а также двум новым юмористам (ныне совершенно забытых), причём смог убедить читателей, что честь этих открытий принадлежит им самим, так что каждый из подписчиков мог почувствовать себя покровителем искусств, этаким современным Меценатом. Он даже разоблачал коррупцию в фельетонах — но только после того, как собственные адвокаты уверили его, что юридически это совершенно безопасно. Еженедельно он, Томас Карлайл Кроу, говорил с обществом на самые животрепещущие темы, причём делал это так мастерски, что каждому из его подписчиков казалось, что редактор ведёт дружескую беседу именно с ним самим. Высшему свету он, разумеется, был неизвестен, но несколько сот тысяч простых британцев превозносили его и почитали.