Джон Бакен – Замок Гай (страница 3)

До свистка оставалось пять минут, и за оставшееся время одна из команд желала лишь закрепить победу, а другая была решительно настроена предотвратить слишком уж сокрушительное поражение. Шотландская команда с самого начала не надеялась победить. Она уже провела матч много лучше, чем ожидалось, и теперь её игроки дружно прилагали отчаянные усилия, чтобы удержать то, чего им уже удалось достичь. Надеждой команды по-прежнему были её нападающие — теперь уже смертельно уставшие.

Но в одном из игроков имелся талант превозмогать любую усталость. Джейки никогда в жизни не играл в игру настолько изнурительную. Он привык к сражениям и дракам, но сегодня его душили, пинали и швыряли так часто и сильно, что он уже сомневался, осталась ли у него хотя бы одна не сломанная кость. Всё его тело ныло и болело, словно одна большая рана, но голова под шапкой волос цвета соломы работала ещё хорошо… И вот нападающие австралийской команды лавиной устремились к воротам шотландцев, и на половине хозяев поля разыгралась схватка. Мяч вышел точно одному из Клаусонов, но он был грязным, света было явно недостаточно, и он промахнулся. Более того, Клаусон споткнулся и даже упал. Расположившийся правом фланге Джейки, увидел свой шанс. Он рванулся и подхватил мяч, легко уклонившись от усталого подката Клаусона, но рядом не было игрока, которому он мог бы отдать пас, а шансы на прорезание обороны выглядели незначительными. Разумеется, Чарвилл бы его остановил, но у Джейки зародилась надежда на то, что если он преодолеет всего лишь дюжину ярдов, он сможет сделать передачу Смейлу, свободному в этот момент.

Первым препятствием на пути рывка Джейки стал один из нападающих команды «Кенгуру». Джейки ловко уклонился и помчался к правой боковой линии, но Смейла там не оказалось. Сам Джейки не надеялся прорваться, так как уже через несколько секунд его должны были сбить. Он не слышал рёва на трибунах, когда рванулся вперёд, потому что сердце его колотилось где-то в горле, а все мысли были заняты Червилом, поджидающим его впереди и жаждущим мести. Но Джейки чувствовал, что у него каким-то таинственным образом открылось второе дыхание, а тело на минуту словно освободилось от тяжести и усталости.

Джейки миновал центральную линию, лишь немного опередив одного из Клаусонов; второй из братьев где-то затерялся, а навстречу мчался Чарвилл, мечтающий его перехватить. Передать мяч было некому, но в своем бурном детстве он изучил некоторые приёмчики, незнакомые обычным игрокам в регби. Джейки был хитрым и изворотливым. Толпе на трибунах показалось, что он нацелился на лобовое столкновение с Чарвиллом, но Джейки вильнул, словно мотоцикл, избегающий тяжёлого роллс-ройса, и на полной скорости проскользнул под рукой нападавшего. Шестьдесят тысяч человек вскочили со своих мест, потрясая кулаками и зонтиками, потому что Чарвилл лежал ничком на земле, а Джейки Галт уверенно нёсся вперёд, к воротам австралийцев.

Лишь единственный защитник команды «Кенгуру» был ещё в состоянии помешать ему. Это был невысокий, но крепкий игрок, лишь чуть-чуть превосходящий по росту Джейки. Более крупный защитник смог бы остановить атаку, но он был слишком медлительным в захвате, чтобы противостоять стремительному рывку Джейки — в кулаке у защитника осталась лишь значительная часть рваной футболки атакующего, а Джейки, бросившись на колени прямо перед ним, проехал по грязи к краю ворот и уложил мяч. Закрыв его своим телом и уткнувшись носом в землю, он лежал, задыхающийся и невероятно счастливый, а музыкой в его ушах отдавался свисток судьи, завершивший матч, который Джейки с точностью до одного очка выиграл для своей страны.

На местах для представителей прессы некий дикий и рыжеволосый субъект прямо на крышке стола исполнял в этот момент триумфальный военный танец; прочие журналисты протестовали, но топот ботинок и хруст дерева под каблуками заглушали все их упрёки.

Итак, ровно в восемь вечера четверо сели ужинать в Блейвери. Мистер МакКан не любил поздние обеды, утверждая, что плотная, вредная для здоровья вечерняя трапеза больше подходит городской аристократии. Ему были приятнее обычаи его юности: после хорошего обеда в час дня и крепкого чая в пять, он ужинал в восемь вечера, да и то лишь с октября по май, а в долгие летние вечера — лишь тогда, когда он возвращался из сада в дом. Супруга его сначала немного ворчала, поскольку не имела ничего против привычек аристократов, но скоро поняла, что противиться стойкому консерватизму хозяина дома было бесполезно. К ужину она имела обыкновение надевать платье из чёрного шёлка и увешаться драгоценностями. Она пыталась уговорить и Диксона напялить смокинг, но он обычно был против, а сегодня он и вовсе категорически отказался переодеться, так как гостями за столом будут только Дугал и Джейки, а с ними можно по-простому.

Мистер МакКан противился и электрификации своего загородного дома, утверждая, что слабый запах парафина для него неотделим от удовольствия сельской жизни, поэтому столовая комната его дома была освещена свечами и большой лампой, установленной на буфете. В камине, потрескивая, ярко горели дрова, разливая приятное тепло в уже прохладный вечер.

Хозяин дома весь просто лучился от хорошего настроения. «Держите, здесь превосходные кусочки для вас, ребята, а то вы наверняка проголодались, — не переставая, угощал гостей. — Накладывайте себе побольше ветчины с омлетом, а здесь лосось, которого я лично вчера выловил. Вы уже слышали, что я свалился в воду, когда его вытягивал, так что Адаму пришлось сначала вылавливать из реки меня, а потом уже рыбу? Я горжусь тем, что сам добываю себе пропитание: а вот яйца наших кур, окорок — я сам его коптил, про лосося я уже сказал, а лепёшки — это мамочка постаралась. И я приготовил ещё бутылочку шампанского, чтобы выпить за здоровье Джейки. Мальчик мой, это какое-то чудо, что ты почти и не пострадал! Мы-то были готовы увидеть тебя лежащим на носилках с пробитой головой!»

— Если меня и помяли чуток, то скорее радостные болельщики после матча, а не эти из «Кенгуру»! — засмеялся Джейки. — Дугал и тот пострадал больше меня — он ведь проломил ногами стол для журналистов!

Выговор его был лёгким и певучим, характерным для уроженцев запада Шотландии, но построение английских фраз было превосходным, поскольку Джейки имел слуховую память и бессознательно копировал речь новой для себя среды. Он был невысоким и худощавым, но пропорционально и красиво сложенным. Волосы его были мягкими, светлыми и очень непослушными, а маленькое лицо под этой русой шевелюрой имело вид задумчивой утончённости, почти что даже нежности — частично из-за аккуратного острого подбородка и пухлых губ, но в основном из-за больших серых глаз, светящихся умом и любопытством, будто у спаниеля. Лицо его можно было бы назвать даже благочестивым, настолько, что многие встречные старушки были готовы его усыновить, а встречные глупцы — презирать и смертельно при этом ошибаться. Джейки имел такой вид, будто бы он постоянно удивлялся чудесам жизни и даже немного терялся от их изобилия. После сегодняшнего матча лицо его от частых и продолжительных контактов с матерью-землёй было исцарапанным и в синяках — лицо херувима, но падшего херувима, жестоко низвергнутого с небес на грешную землю.

Четвёртый за этим столом, Дугал Кромби, являл собой полную противоположность элегантному телосложению Джейки. Бывший вождь Крепких Орешков за прошедшие годы превратился в рослого молодого человека пяти футов и десяти дюймов ростом, с широкими плечами и такими кулаками, которые больше бы подошли кузнецу. Юность исправила диспропорции его детства: голова его уже не казалась чрезмерной для его тела — теперь она была просто большой. Его огненно-рыжие волосы потемнели и приобрели более благородный оттенок. Искусство дантиста исправило неровности его зубов. Черты его лица остались грубыми, но стали какими-то более приятными. А вот глаза остались прежними: серо-зелёными, глубоко посаженными и тлеющими яростной жизненной силой. Сторонний наблюдатель мог бы различить в его взгляде эхо прошлых веков — именно так мог выглядеть древний пиктский воин, варивший вересковый мёд в промежутках между битвами у подножия Адрианового вала; или какой-нибудь средневековый шотландский горец, по ночам поджигающий амбары Леннокса; или угрюмый, деспотичный окраинный лэрд. Внешне Дугал напоминал «готского выживальщика»: манера его обращения с миром была напористой и циничной. Казалось, что он вечно куда-то торопится и в этой спешке готов отталкивать всех прочь со своей дороги. Многие избегали общения с ним, поскольку им был неприятен сам его взгляд, выражающий, как им казалось, лишь угрюмое презрение; но они ошибались — это и был интерес Дугала к миру. Он был поглощён жизнью, но поглощённость эта была сильнее, чем у прочих людей, оттого и понята она часто бывала неправильно. Друзей у него из-за этого было мало — супруги МакКан, Джейки и, возможно, ещё парочка других — но уж к тем, кто имелся, Дугал был привязан с поистине собачьей преданностью. В их компании он мог расслабиться и почувствовать себя менее принуждённо. Беды словно отступали от него, Дугал мало говорил и много улыбался, как будто одно присутствие родных ему по духу людей делало его счастливым. Они были его семьёй — единственной, которую он когда-либо знал.