Джон Апдайк – Мне снится гольф (страница 5)
Тренер (ПРО[32])
Это мой четыреста двенадцатый урок, но мои драйвы все равно загибаются в полете, как хвост дворняги, а айроны вырывают дивоты[33] позади мяча. Мой тренер – хмурый подпаленный солнцем мужчина лет тридцати пяти, весом под 195 фунтов. Когда его рука в перчатке немного нервно покачивает клюшку (нервы проявляются через двадцать минут после начала урока), возникает ощущение, что, оказавшись у него в руке, клюшка становится легкой, как соломинка. Однажды я украдкой взял из его сумки третий вуд. Головка этой клюшки показалась мне весом с гирю.
– Осторожнее, мистер Воллас, – говорит он мне.
Меня зовут не так, но для удобства он всех клиентов называет одинаково. Я зову его Дэйв.
– Расслабьтесь мистер Воллас, – повторяет он, – этот мяч никуда не денется сам по себе, чего торопиться?
– Я хочу прибить этого урода, – говорю я.
Такого уровня откровенности я смог достичь только к двухсотому уроку.
– Вы снова согнулись в момент удара, – бесстрастно сообщает он мне. – Вы настолько возбуждены, что правое плечо упало вниз, а колени остались без движения. Работайте коленями, мистер Воллас.
– У меня не получается. Я думаю о кистях. Боюсь, я не смогу их пронировать.
Я пытался пошутить, но он даже не улыбнулся.
– Работайте коленями, мистер Воллас. Забудьте о кистях. Смотрите.
Он берет в руки мой пятый айрон. Это настолько захватывающее зрелище, что у меня останавливается дыхание. Это как в кинофильмах, которые мы смотрели детьми (о благословенное детство!), – момент, когда Кинг Конг или огромный циклоп поднимает над своей головой упавшую в обморок красивую блондинку и она становится невесомой, вещью, сделанной из воздуха, образа и сострадания. Этот момент, когда он берет в руки мою клюшку, я обожаю почти до болезненного удовольствия, о чем давно хочу ему сказать, но не могу. Даже после четыреста одиннадцатого урока я придавлен его авторитетом тренера.
– Руки
Тренер замахивается клюшкой настолько беззаботно, что кажется, что он хочет согнать пчелку, усевшуюся на мяче. Раздается невинный щелчок, мяч с громким шелестом взлетает строго по линии траектории, зависает, словно в медитации, в далеком апогее и падает снежинкой на тренировочное поле, перелетев на добрые двадцать ярдов взъерошенного мальчика, собирающего мячи.
– Потрясающе, Дэйв, – говорю я слегка панибратски, несмотря на то что в животе у меня взбивается коктейль из обожания и ненависти.
– Немножко многовато взял земли, но в целом так и надо, – говорит он. – Я ведь не напрягался и не кряхтел?
– Нет, Дэйв.
Начинается обычное перечисление моих ошибок.
– Я ведь не поднимал голову, не замирал в верхней точке замаха и не заваливался вперед?
– Нет, Дэйв, нет.
– Ну раз так, то какие проблемы? Давай покажи мне, как правильно.
Я принимаю стойку, медленно отвожу клюшку назад, в ее верхней точке мое зрение затуманивается, а мои суставы и связки закручиваются, как стайка соловьев. Я бью по мячу. Из-под моих ног бесполезно выскакивает облачко пыли и резины от тренировочного коврика.
– Ударил в землю до мяча, – быстро говорю я.
После определенного количества уроков лексика сама собой устаканивается. Мне кажется, что процесс обучения – это в основном самоанализ. Я где-то прочитал, что тренер является не более чем катализатором, вытянутым случайным образом по жребию.
Он постоянно носит забавную мягкую шляпу, и его тяжелое тело как бы выпадает из нее. У него покатые плечи, висящие руки, слегка отвисающий живот и согнутые колени, и все это спускается вниз к его ботинкам, всегда идеально чистым и крепким, как кирпичи. Они черные с белым, прошиты строчкой барокко, язык с оборочками прикрывает шнурки, а шипы на подошвах чисты, как зубы крокодила. Он смотрит на меня почти с интересом. Зрачки у него небольшие, сточенные годами концентрирования на мяче.
– Расcлабьтесь, – говорит он мне.
Это мне нравится. Меня охватывает чувство благодарности, когда он снисходит до прямых указаний.
– Сделайте несколько тренировочных замахов. Вот этот вы сделали, как заржавевший механический человек. Послушайте, для игры в гольф не надо прикладывать никаких усилий.
– Может, у меня просто нет склонности к этой игре, – говорю я, хихикая и стесняясь, надеясь слегка отвлечь его легкой порцией самоунижения.
Он не отвлекается. Он говорит абсолютно бесстрастно:
– Свинг у вас хороший, когда получается.
Этим он меня воодушевляет и начинает долбить фразой за фразой:
– Вы останавливаете свинг посередине. Ваш потенциал гораздо больше. Вы, как говорится, зажаты.
– Знаю, знаю. Именно поэтому я беру эти дорогие уроки.
– Свинг, мистер Воллас. Покажите мне свинг.
Я делаю этот свинг и сразу чувствую легкий брак. Так видны пузырьки или пылинки в стекле: слишком быстро назад, в момент касания слишком много правой руки, свинг незакончен.
Тренер снимает с руки перчатку:
– Пошли на восемнадцатый грин.
Я думал, мы в пятнадцатый раз будем тренировать чипы (ограниченное и расслабленное маятниковое движение плечами), но он говорит:
– Ложитесь.
Грин твердый, но пружинистый. Этим летом команда гринкиперов[34] хорошо поливала поле в течение всего длинного периода засухи. Я с детства так не ложился на сладкую ровную траву, глядя вверх на ветки дерева, разглядывая ветку за веткой, листочек за листочком, каждый из которых неповторим в своем однообразии. В младших классах мы делали из таких листочков гербарий. Дерево это – сахарный клен. Сколько раз я пытался через него перебить, но никогда не обращал внимания на породу. Осенью его упавшие листья надо собирать с линии каждого пата[35]. Этой весной, когда на ветках только начали набухать золотистые почки, мне удалось пробить через его верхушку панчем[36] и спасти даблбоги[37].
Голос тренера, доносящийся сверху и сзади, кажется мягче, чем обычно, и даже легкая хрипотца, напоминающая нерастворившийся сахар в чашке с чаем, слегка убаюкивает. Он говорит:
– Мистер Воллас, скажите, пожалуйста, о чем вы думаете, когда замираете в верхней точке свинга.
– Я думаю о моем ударе. Я вижу, как мяч планирует прямо на флаг, мягко падает с легким обратным вращением и закатывается в чашку грина. Раздается вздох толпы и поздравления.
– Кто в толпе? Вы знаете кого-нибудь лично?
– Нет…. Хотя кое-кто есть. Моя мама. Она вооружена таким картонным перископом и кричит: «Потрясающе, Билли!»
– Она вас называет Билли?
– Так меня зовут, Дэйв. Вильям, Вилли, Билли, Билл.
Перестань называть меня «мистер Воллас». Ты обращаешься ко мне Билл, я называю тебя Дэйв. Так проще держать контакт наперекор ощущению бесстрастного мрака, возникающему от одного вида его рук – одна рука в перчатке, а другая голая, – которые даже не замечают веса клюшки.
– Видите еще кого-нибудь? Жену? Детей?
– Нет. Жена повезла няню домой, а все дети в летнем лагере.
– И что еще вы видите в верхней точке свинга?
– Я вижу, как я прогуливаю уроки.
Слова вылетели еще до того, как я успел подвергнуть их внутренней цензуре. В листьях кроны дерева надо мной стало тихо. Воробей скачет с ветки на ветку, как карандаш в знакомой детской раскраске, переползающий от одного номера к следующему.
В конце концов тренер кряхтит, чего он обычно никогда не делает.
– Сколько вы сыграли в последний раз?
– Вы имеете в виду тот последний раз, когда я считал?
– Ну, да.
– Сто восемь[38]. Но там еще было несколько удачных патов.
– М-да. Лучше вставайте. Если долго лежать на грине, на нем может появиться грибок. За этой травой очень сложно ухаживать.
Когда я встаю, он придирчиво осматривает меня и, обращаясь к невидимому собеседнику, хихикает:
– Сто восемь с удачными патами, а он не хочет продолжать брать уроки.
Я умоляю:
– Ну не навсегда прекратить – просто уйти на каникулы. Попробовать поиграть на других полях. Знаете, выйти в свет. Может, попробовать поле попроще. Или просто пойти на драйвинг рэндж[39] и отбить ведерко мячей. Знаете, научиться жить с той игрой, которая у меня есть. Получать удовольствие от жизни.
В его благородной неподвижности сквозит, мерцая, понимающий юморок, обветренное лицо смягчается, появляется подобие улыбки, так что на щеке можно разглядеть маленькую ямочку.