Джоди Пиколт – Одинокий волк (страница 71)
– Ровно в девять, – объявляет судья и удаляется.
Циркония отводит меня в сторону:
– Ты молодец. На данный момент ты сделала все, что от тебя зависит. Учитывая, что Лапьер – католик и склонен выбирать жизнь, а также одобрение временного опекуна, твое положение выглядит очень убедительно.
В ответ я обнимаю ее:
– Спасибо. За все.
– Не за что. – Она улыбается. – Тебя подвезти домой?
– Я подкину ее, – говорит Джо.
Неожиданно я понимаю, что они с братом стоят довольно близко и слышат наш с Цирконией разговор. Я хотела выиграть дело. Так почему же мне сейчас так плохо?
– Я еще немного посижу здесь. – Эдвард кивком указывает на палату отца.
– Ты мне позвонишь…
– Да, – говорит он. – Если что-то произойдет.
– Если он снова проснется…
Но Джо уже подталкивает меня к лифту. Двери за нами закрываются. Последнее, что я вижу, – Эдвард, сидящий у постели отца.
Я смотрю, как загораются номера этажей, пока лифт опускается, словно обратный отсчет при запуске ракеты.
– А что будет, если я проиграю? – спрашиваю я.
Джо выглядит удивленным:
– Твой адвокат считает, что дело в шляпе.
– Ни в чем нельзя быть уверенным на сто процентов, – цитирую я.
– Да, – улыбается Джо. – Эта фраза уже звучала сегодня в суде.
Я бросаю на него резкий взгляд:
– И я тоже помню сегодняшний перекрестный допрос.
По крайней мере, у него хватает совести немного покраснеть.
– Как насчет того, чтобы оставить сегодняшние события в прошлом?
Мы скрепляем договор рукопожатием, но Джо не отпускает мою руку.
– Если ты не выиграешь дело, – мягко говорит он, – опекуном станет Эдвард. Он снова назначит время для отключения аппаратов и пожертвования органов. Ты можешь присутствовать. И если хочешь, Кара, я буду рядом.
У меня сжимается горло.
– Ладно, – говорю я.
Когда лифт останавливается в вестибюле и открывает двери, взгляду предстает мужчина, обнимающий плачущую девушку. По возрасту она годится ему в дочери. Одна из сотен грустных историй, рожденных в стенах этого здания.
В детстве брат как-то сказал, что способен уменьшить меня до размеров муравья. Он сказал, что у нас была еще одна сестра, но он уменьшил ее и нечаянно на нее наступил.
Еще он говорил, что, когда взрослеешь, приходит приглашение на закрытую вечеринку со всеми монстрами и персонажами из фильмов ужасов. Там Чаки распивает кофе. И мумия с обложки книги «Братья Харди», которую я до жути боялась, танцует твист, а Джейсон из «Пятницы, 13-е» подыгрывает на альт-саксофоне. Брат говорил, что можно сколько угодно оставаться на вечеринке и познакомиться со всеми чудищами. Именно поэтому взрослые ничего не боятся.
Раньше я верила всем рассказам брата, потому что он был старше и я думала, он больше знает о мире. Но оказывается, бесстрашие не приходит вместе с взрослением.
Просто взрослые боятся других вещей.
Люк
Эдвард
Я был сложным ребенком. Я просыпался среди ночи от боли в животе, полностью уверенный, что под кроватью живет монстр. Я думал, что мой подоконник облюбовали призраки. Каждый порыв ветра, каждая хрустнувшая ветка превращались в моей голове в вора, который пробирается по крыше, чтобы убить меня. Обычно я просыпался в слезах, и меня успокаивал отец – он как раз возвращался к утру из Редмонда. «А ты знаешь, – сказал он мне однажды в особо раздраженном настроении, – что у тебя в голове всего один стакан воды и в нем запас слез на всю жизнь? Если растратить их впустую, тебе будет нечем плакать по-настоящему, когда потребуется». Он рассказал, что видел восьмилетнего мальчика, который потратил весь свой стакан слез и больше не мог плакать, несмотря ни на что.
С того дня я почти не плакал.
За те три часа, что я просидел у постели отца, он так и не открывает глаз, не моргает и не шевелится. Только капельница постепенно пустеет, а мешок катетера наполняется мочой. Приходит медсестра, чтобы проверить жизненные показатели.
– Тебе нужно разговаривать с ним, – советует она. – Или читать вслух. Ему нравится журнал «Пипл».
Честно говоря, я даже представить не могу, что может вызвать у отца большее отвращение.
– Откуда вы знаете?
Она улыбается:
– Я прочла ему весь номер, вышедший на прошлой неделе, и он не жаловался.
Я жду, пока она выйдет из комнаты, а затем придвигаю стул к постели отца. Неудивительно, что я почти не разговаривал с ним, но опять же я никогда не знал, что сказать. И все же медсестра в чем-то права. Вряд ли мне представится лучшая возможность сказать ему все то, что следовало сказать давным-давно, чем сейчас, когда у него нет иного выбора, кроме как выслушать меня.
– Я тебя не ненавижу, – признаю я, и слова разбивают тишину между нами.
В ответ я слышу мерное сопение аппарата искусственного дыхания. Это неправильно, наши силы не равны.
– Временный опекун сегодня сказала кое-что, что я не могу выбросить из головы. Она сказала, что мой уход сделал тебе больно. А я всегда думал, ты будешь в восторге, потому что наконец избавился от сына, который совсем на тебя не похож. Но оказывается, я ничем от тебя не отличаюсь. Я тоже ушел от семьи и слишком поздно понял, что совершил самую большую ошибку в своей жизни. Мне нет места в Таиланде и не было места здесь. Я просто был… заперт где-то посередине.
Вдох, выдох. Вдох, выдох.
– Я понял кое-что еще. Ты никогда не говорил, что хотел бы видеть меня более спортивным, любящим природу или натуралом. Это я был совершенно уверен, что недотягиваю до нужного уровня. Наверное, потому, что никто не мог равняться с тобой. Так как я мог даже надеяться?
Я смотрю на отца, неподвижного и слабого.
– Я пытаюсь сказать, что винил тебя, хотя все это время проблема была во мне.
Я тянусь к руке отца. Видимо, в последний раз я держал его за руку в самом раннем детстве, потому что абсолютно этого не помню. Как странно начинать и заканчивать отношения в одной и той же точке – маленьким ребенком, изо всех сил цепляющимся за родителя.
– Я позабочусь о Каре. Что бы ни случилось завтра, – обещаю я. – И я хочу, чтобы ты знал: я вернулся насовсем.
Отец не отвечает. Но мысленно я слышу его голос, гулкий и четкий.
Наконец-то я позволяю себе расплакаться.
Домой я возвращаюсь уже за полночь. Однако вместо того, чтобы рухнуть на кровать или хотя бы на диван, я направляюсь на чердак. Туда я еще не забирался. Телефон служит фонариком, и мне приходится порыться в коробках со старыми налоговыми документами, изъеденной молью одеждой и несколькими DVD-дисками «Планеты животных», а еще – в мусорном ведре, полном моих школьных тетрадей, прежде чем я нахожу то, что ищу. Составленные в углу рамки переложены слоями газет.
Когда я понимаю, что их не выбросили, по телу чистым адреналином разливается волна облегчения. Я несу находку вниз.
Один коридор в доме отца посвящен фотографиям. Почти на всех снимках – Кара, за исключением двух изображений отца с волками и одной совместной фотографии.
Каждый год мама заставляла нас фотографироваться для рождественской открытки. Вдохновение, как правило, посещало ее в августе, и мне приходилось наряжаться в самый толстый и кусачий свитер из своего арсенала. Поскольку снега в августе, естественно, не было, мать заставляла нас позировать со всеми рождественскими атрибутами – шапками, шарфами и варежками, как будто наши родственники и друзья настолько глупы, что не догадаются по пейзажу, какое время года стоит в Новой Англии. Каждый год она вставляла фотографию в рамку и дарила отцу на Рождество. И каждый январь он вешал ее над лестницей.
Я перебираю фотографии нас с Карой. На одной она такая маленькая, что я держу ее на руках. На следующей возле ее щек шелковыми колосьями торчат косички. Вот фотография, где брекеты у меня, а вот – где у нее. И наконец последняя совместная фотография, сделанная перед моим отъездом.
Странно видеть себя шесть лет назад. Я выгляжу жилистым и нервничающим. Я смотрю в камеру, но Кара уставилась на меня.
Я принимаюсь развешивать фотографии вдоль лестницы, снимая школьные портреты Кары. Но я оставляю два снимка отца с волками. Затем отступаю назад, читая развешенную на стене историю.