Джоди Пиколт – Одинокий волк (страница 73)

Я присаживаюсь на корточки, ожидая, когда Кладен снова пройдет мимо.

– Это место не будет прежним без него.

– Но он здесь, – возражает Эдвард. – В каждом уголке. Он построил это место своими руками. Он создал эти стаи. Его душа здесь, а не в теле на больничной койке. И ничто из этого не исчезнет. Я тебе обещаю.

Внезапно Кладен подходит к каменному уступу, похожему в темноте на затаившегося зверя. За ним я различаю силуэты Сиквлы и Вазоли. Они запрокидывают голову и воют.

Это призывающий вой, предназначенный для тех, кто пропал без вести. Я сразу поняла, кого они зовут. Слезы снова льются из глаз, а стаи в соседних вольерах присоединяются к волчьей фуге горя.

В этот миг я бы хотела стать волком. Потому что, когда кто-то уходит из твоей жизни, никакие слова не помогут заполнить оставленную им дыру. Есть только пустая, вздымающаяся ввысь минорная нота.

– Вот почему я хотел, чтобы ты пришла сюда со мной, – объясняет Эдвард. – Уолтер говорит, что они воют каждую ночь после аварии.

Авария…

Эдвард решил сохранить секрет, и это разрушило нашу семью. Вдруг, если я признаюсь в своем, он снова сведет нас вместе?

Поэтому я отворачиваюсь от волков и рассказываю брату правду под их панихиду.

– Скажу тебе вот что, – в ярости заявил отец, отъезжая от дома в Бетлехеме, где один гость уже вырубился, а в припаркованной машине парочка занималась сексом. – Если решишь соврать, что остаешься у Мэрайи с ночевкой, не забудь взять с собой якобы приготовленную сумку.

От злости у меня все расплывалось перед глазами, но, с другой стороны, виной мог быть алкоголь. Я уже однажды пробовала пиво, но кто же знал, что напиток, похожий на фруктовый пунш, может так сильно ударить в голову.

– Поверить не могу, что ты следил за мной!

– Я два года выслеживал добычу. Уж поверь, девочки-подростки оставляют гораздо более заметный след.

Мой отец только что ворвался в дом, как будто мне было пять лет и он приехал, чтобы забрать меня с детского дня рождения.

– Благодаря тебе я стану в школе парией.

– Ты права. Нужно было подождать, пока тебя изнасилуют или ты допьешься до отравления алкоголем. Боже, Кара! О чем, черт возьми, ты думала?!

А я вообще не думала. Я позволила Мэрайе думать за меня, и это стало самой большой ошибкой. Но я бы скорее умерла, чем призналась в таком отцу.

И я уж точно не собиралась говорить, что на самом деле рада покинуть вечеринку, потому что она стала выходить за грани разумного.

– Вот поэтому, – пробурчал отец, – волки в дикой природе иногда бросают свое потомство умирать.

– Я позвоню в службу защиты детей, – пригрозила я. – Я вернусь к матери.

Вокруг глаз отца, как очки, светилось зеленое отражение зеркала заднего вида.

– Когда протрезвеешь, напомни мне посадить тебя под домашний арест.

– Когда протрезвею, напомни мне сказать, как я тебя ненавижу! – рявкнула в ответ я.

Услышав это, отец рассмеялся:

– Кара, клянусь, когда-нибудь ты меня убьешь!

И тут на дорогу перед грузовиком выскочил олень, и отец резко рванул руль вправо. Несмотря на то что я сильно расстроила отца, при столкновении с деревом он инстинктивно выставил передо мной руку в последней отчаянной попытке спасти.

Я пришла в себя от запаха бензина, заполнявшего машину. Я не могла двинуть рукой, а оставленный ремнем безопасности синяк, похожий на перекинутую через грудь ленту участницы конкурса красоты, обжигал кожу.

– Папа… – позвала я.

Мне показалось, что я кричу, но в горло набилась пыль. Повернувшись налево, я увидела отца. Его голова кровоточила, а глаза были прикованы к моим. Он пытался что-то сказать, но не мог вымолвить ни слова.

Надо было выбираться из машины. Я понимала, что, если произошла утечка бензина, грузовик может вспыхнуть. Поэтому я потянулась через него и отстегнула ремень безопасности. Правая рука не двигалась, но левой я смогла открыть пассажирскую дверь и вылезти из кабины.

Из-под капота валил дым, одно колесо все еще вращалось. Я подбежала к отцу и распахнула дверцу.

– Ты должен мне помочь, – сказала я.

Левой рукой мне удалось прижать его к себе, и мы стали партнерами в танце из ночных кошмаров.

По лицу текли слезы, глаза и рот заливала кровь, и я пыталась вытащить отца из машины, но мне не хватало второй руки. Я обняла его за грудь только одной, но не смогла удержать вес. Я не удержала его. Я не удержала его, и он выскользнул из моего объятия, как песок в песочных часах. Как в замедленной съемке, он упал, ударившись головой об асфальт.

Больше он не двигался.

Клянусь, когда-нибудь ты меня убьешь!

– Я не удержала его. – Я пытаюсь продохнуть сквозь рыдания. – Все называли меня героем за то, что спасла ему жизнь, но я не удержала его.

– Вот почему ты не можешь отпустить его сейчас, – говорит Эдвард, сразу же все понимая.

– Из-за меня он завтра умрет.

– Если бы ты оставила его в грузовике, он бы умер еще тогда.

– Он упал на асфальт, – всхлипываю я. – Он так сильно ударился затылком, что я услышала треск. И поэтому он сейчас не приходит в себя. Ты же слышал, что сказал доктор Сент-Клэр…

– Мы не знаем, какие травмы отец получил во время аварии, а какие – после. Кара, даже если бы он не упал, то все равно мог оказаться в таком состоянии.

– Последнее, что он от меня услышал: «Я тебя ненавижу».

Эдвард встречается со мной взглядом.

– Это были и мои последние слова, – признается он.

Я вытираю глаза тыльной стороной ладони:

– У нас с тобой есть что-то общее, но не стоит этим гордиться.

– Надо же с чего-то начинать, – отвечает Эдвард и слабо улыбается. – Кроме того, он знает, что ты не всерьез.

– Почему ты так уверен?

– Потому что ненависть – всего лишь обратная сторона любви. Как орел и решка на монете в десять центов. Если не знаешь, что такое любовь, как распознать ненависть? Одно не может существовать без другого.

Очень медленно я тянусь к руке Эдварда и подсовываю под нее свою. И в один миг мне снова одиннадцать и я перехожу улицу, направляясь в школу. Когда меня провожал Эдвард, я никогда не смотрела в обе стороны. Я верила, что он посмотрит за меня.

Брат сжимает мою руку. На этот раз я держусь крепко.

В детстве меня укладывал спать отец, и каждый раз, выключая лампу, он дул, будто задувая огромную невидимую свечу, освещавшую комнату. Потребовались годы, чтобы догадаться: отец нажимает на выключатель, а не сам является источником света.

Сейчас, сквозь эту странную зарисовку из дежавю, мне кажется, что это я задуваю невидимую свечу – ту неуловимую искру, которая неким образом составляет жизнь.

Здесь Эдвард вместе с теми же медсестрами, врачами, социальным работником, адвокатом и координатором Банка органов. Но сегодня с нами еще и Джо, потому что он обещал, и мать, потому что я ее попросила.

– Мы готовы? – спрашивает врач отделения реанимации.

Эдвард смотрит на меня, и я киваю.

– Да, – говорит он.

Брат держит меня за руку, пока аппарат искусственной вентиляции легких отключают, а в капельницу отца добавляют морфин. За спиной отца монитор, показывающий артериальное давление.

Аппарат перестает дышать за отца, и я не могу оторвать взгляд от его груди. Она поднимается, потом опускается. На минуту замирает. Снова дважды поднимается и опускается.

Цифры на мониторе артериального давления устойчиво падают, как акции при обвале фондового рынка. Через двадцать одну минуту после отключения аппарата сердце отца перестает биться.

Следующие пять минут становятся самыми длинными в моей жизни. Врачам надо убедиться, что он снова не начнет дышать спонтанно. Что его сердце не забьется заново.

За спиной тихо плачет мать. У Эдварда тоже на глазах слезы.

В 19:58 моего отца объявляют мертвым.