Джоди Пиколт – Ангел для сестры (страница 24)

— К несчастью, — замечаю я, — вы не можете преследовать человека судебным порядком за политическую некорректность, в противном случае вас самого вызвали бы в суд повесткой уже много лет назад. С другой стороны, Конституция защищает разные права американцев, включая коренных, в том числе право на проведение собраний и свободу слова, а это предполагает, что «Бледнолицые» получат разрешение собраться, даже если ваша нелепая угроза судебного преследования будет доведена до реального дела. В таком случае вы, вероятно, задумаете подать коллективный иск против человечества в целом, потому что наверняка пожелаете задушить внутренний расизм, неявно присутствующий в таких понятиях, как «Белый дом», «Белые горы» и «Белые страницы». — (На другом конце провода наступает мертвая тишина.) — Следует ли мне заключить, что вы все-таки не планируете затевать тяжбу и я могу передать эту новость своему клиенту?

После того как он вешает трубку, я нажимаю кнопку переговорного устройства:

— Керри, позвони Эрни Фишкиллеру и скажи, что ему больше не о чем беспокоиться.

Я принимаюсь разбирать кучу бумаг, и Джадж издает тяжкий вздох. Он спит слева от моего стола, свернувшись клубком, как связанный по кругу коврик.

— Вот это жизнь, — сказала она, когда мы наблюдали, как щенок гоняется за собственным хвостом.

Подумав, что хотел бы стать таким в следующей жизни, я засмеялся:

— А ты в конце концов превратишься в кошку. Им никто не нужен.

— Мне нужен ты, — ответила она.

— Тогда я вернусь к тебе кошачьей мятой.

Давлю большими пальцами на глазные яблоки. Очевидно, я не высыпаюсь. Сначала история в кафе, теперь еще одна. Хмуро смотрю на Джаджа, будто это он виноват, а потом фокусирую внимание на заметках, сделанных в блокноте. Новый клиент — наркодилер, заснятый оперативниками на видео. Тут обвинения не избежать, если только у этого парня нет брата-близнеца, которого спрятала куда-то мать.

Что, если разобраться…

Тут дверь открывается, и, не поднимая глаз, я отдаю распоряжение Керри:

— Поищи какие-нибудь расшифровки текстов передачи Дженни Джонс о близнецах, которые не знали, что они…

— Привет, Кэмпбелл.

Я схожу с ума. Я точно схожу с ума! Потому что в пяти футах от меня стоит Джулия Романо, которую я не видел пятнадцать лет. Волосы у нее длиннее, по бокам рта — мягкие линии. Этакие круглые скобки, в которые заключены не сказанные за это время слова, которые я не хотел бы услышать.

— Джулия… — с трудом произношу я.

Она закрывает дверь, и от этого звука Джадж подскакивает.

— Я опекун от суда, назначенный по делу Анны Фицджеральд, — говорит Джулия.

— Провиденс город маленький… Я все ждал… Ну, я был уверен, что мы столкнемся с тобой раньше.

— Не так уж трудно избегать встречи с кем-то, если очень хочется, — отвечает она. — Тебе это должно быть известно лучше других. — Вдруг от нее начинает паром валить досада. — Прости. Совершенно неуместное высказывание.

— Все было так давно, — отвечаю я, хотя на самом деле мне хочется спросить ее, чем она занималась эти пятнадцать лет. Пьет ли она до сих пор чай с молоком и лимоном? Счастлива ли? — Волосы у тебя теперь не розовые, — произношу я, потому что я идиот.

— Теперь нет, — отвечает она. — Что-то не так?

Я пожимаю плечами:

— Просто… Ну… — Куда деваются слова, когда они нужны? — Мне нравились розовые, — признаюсь я.

— Это не добавляет мне авторитета в зале суда, — отвечает Джулия.

Я улыбаюсь:

— С каких пор ты стала обращать внимание на то, что думают о тебе люди?

Она молчит, но что-то меняется. Температура в комнате, или у нее в глазах будто вырастает стена.

— Может, вместо того чтобы ворошить прошлое, поговорим об Анне? — дипломатично предлагает Джулия.

Я киваю. Но ощущение такое, будто мы сидим на тесном сиденье в автобусе, а между нами встрял какой-то незнакомец и ни один из нас не хочет упоминать о его присутствии. В результате мы говорим вокруг него и сквозь него, украдкой поглядывая друг на друга. Как я могу рассуждать об Анне Фицджеральд, когда меня интересует, просыпалась ли Джулия в объятиях мужчины и на какое-то мгновение, пока сон не слетит окончательно, думала, что это мои руки?

Чувствуя напряжение, Джадж поднимается и встает рядом со мной. Джулия, кажется, только сейчас замечает, что мы не одни в комнате.

— Твой партнер?

— Просто помощник. Но он собрал «Обзор судебной практики».

Джулия чешет пса за ухом — повезло сукину сыну, — и я, морщась, прошу ее перестать.

— Он служебная собака. Его нельзя гладить.

Джулия удивленно поднимает взгляд, но я меняю тему разговора прежде, чем она успевает задать вопрос.

— Итак, Анна…

Джадж тычется носом в мою ладонь.

Джулия скрещивает на груди руки:

— Я встречалась с ней.

— И?..

— Тринадцатилетние дети находятся под сильным влиянием родителей. И мать Анны, похоже, абсолютно убеждена, что до суда дело не дойдет. У меня такое чувство, что она пытается и Анну убедить в том же.

— Я могу заняться этим.

Джулия подозрительно смотрит на меня:

— Как?

— Добьюсь, что Сару Фицджеральд выселят из собственного дома.

У Джулии отвисает челюсть.

— Ты шутишь?

Джадж уже начал тянуть меня за рукав. Я не реагирую, и пес дважды гавкает.

— Ну, разумеется, я не считаю, что покидать жилище должна моя клиентка. Не она нарушала приказания судьи. Я получу временный ордер, запрещающий Саре Фицджеральд общаться с дочерью.

— Кэмпбелл, но она же мать Анны!

— На этой неделе она — адвокат ответчиков, и если будет ущемлять права моей клиентки, необходимо принудить ее к тому, чтобы она этого не делала.

— У твоей клиентки есть имя, возраст и мир, который распадается на части вокруг нее. Меньше всего ей сейчас нужно, чтобы нестабильности в жизни стало еще больше. Ты хоть попытался ближе познакомиться с ней?

— Конечно, — лгу я, а Джадж начинает поскуливать у моих ног.

Джулия смотрит на пса:

— Что с твоей собакой?

— Все в порядке. Слушай, мое дело — защитить законные права Анны и выиграть суд, этим я и собираюсь заняться.

— Ну разумеется. И не потому, что это в интересах Анны, а потому, что так нужно тебе. Какая злая ирония: девочка, которая не хочет, чтобы ее использовали, выбирает в «Желтых страницах» именно твое имя.

— Ты ничего обо мне не знаешь. — Скулы у меня напрягаются.

— И кто в этом виноват?

Вот и не разворошили прошлое, называется. Меня пробивает дрожь, я беру Джаджа за ошейник.

— Прости, — говорю я Джулии и выхожу из кабинета, оставляя ее во второй раз.

Если разобраться, по сути школа Уилера была фабрикой, выпускавшей светских девиц и будущих банкиров-инвесторов. Мы все выглядели и говорили одинаково. Для нас «лето» было глаголом.

Разумеется, встречались ученики, которые ломали эту форму для отливки. Например, получавшие стипендию. Они ходили с поднятыми воротниками и учились гребле, не понимая, что мы все равно не считаем их своими. Встречались среди них и звезды вроде Томми Бодро, которого уже на первом курсе завербовали в «Детройт ред уингз», или чокнутые, которые пытались резать себе вены или мешали алкоголь с валиумом, после чего покидали кампус так же тихо и незаметно, как когда-то бродили вокруг него.

Я учился в шестом классе, когда в школу Уилера пришла Джулия Романо. Она носила армейские ботинки и футболку с группой Cheap Trick под школьным форменным блейзером; она могла запоминать наизусть целые сонеты без всяких усилий. В то время как на переменах школяры курили тайком за спиной у директора, она забиралась на верх лестницы в гимнастическом зале, сидела спиной к трубе воздушного отопления и читала книги Генри Миллера и Ницше. В отличие от других девочек с водопадами золотистых прямых волос, аккуратно забранных под обручи, похожие на леденцы из лент, ее черные кудри напоминали торнадо, и она никогда не красилась, не пыталась смягчить резкость черт лица — я такая, какая есть, нравится вам это или нет. Она вставляла в бровь серебряные колечки толщиной с волосок, каких я больше ни у кого не видел, и пахла свежим, оставленным подходить тестом.