Джоди Пиколт – Ангел для сестры (страница 23)

Анна пожимает плечами:

— Вроде того. Так, как задают вопросы родители, когда у них в голове уже готов ответ. «Это же не из-за тебя весь второй класс не пошел на прогулку, правда?» Или: «Ты ведь хочешь брокколи, да?»

— Ты когда-нибудь говорила родителям, что тебе не нравится их привычка все решать за тебя?

Анна отходит от слонов и начинает подниматься вверх по холму.

— Пару раз я на это жаловалась. Но они ведь и родители Кейт тоже.

Кое-что в этой загадочной истории начинает проясняться. Обычно отец и мать принимают решения за ребенка, потому что, как считается, действуют в его или ее интересах. Но если их ослепляет необходимость соблюдать интересы другого сына или дочери, система перестает работать. И где-то под ее обломками оказываются жертвы вроде Анны.

Вопрос в том, действительно ли она возбудила этот процесс, так как чувствует, что способна принимать более правильные решения в отношении своего здоровья и медицинских вмешательств в него, чем родители, или просто хочет, чтобы хоть на этот раз ее крик отчаяния услышали?

Мы оказываемся у вольера с белыми медведями Трикси и Нортоном. Впервые с момента нашего появления здесь лицо Анны озаряется. Она наблюдает за Кобом, детенышем Трикси, — последним прибавлением к разношерстному семейству обитателей зоопарка. Малыш шлепает лапой по боку разлегшейся на камнях матери, пытается привлечь ее к игре.

— В предыдущий раз, когда тут родился белый медвежонок, его отдали в другой зоопарк, — сообщает Анна.

Она права. В голове у меня проплывают какие-то обрывки статей из «Провиденс джорнал». Это было большое событие для общественной жизни Род-Айленда.

— Ты думаешь, он удивлялся: чем провинился, что его отправили в другое место?

Как опекунов от суда, нас учат улавливать признаки депрессии. Мы умеем читать язык тела, замечаем подавленный аффект и перепады настроения. Анна крепко держится руками за металлический поручень ограждения. Глаза ее тускнеют, как старое золото.

«Девочка теряет сестру, — думаю я, — или саму себя».

— Джулия, можем мы пойти домой? — просит она.

Чем ближе к дому, тем сильнее отдаляется от меня Анна. Довольно ловкий трюк, учитывая, что физически пространство между нами остается неизменным. Она вжимается в окно машины и смотрит на текущие мимо улицы.

— Что будет дальше?

— Я поговорю со всеми. С твоими мамой и папой, братом и сестрой. С адвокатом.

Теперь на подъездной дорожке стоит раздолбанный старый джип, а входная дверь открыта. Я глушу двигатель, но Анна не делает попыток отстегнуть ремень безопасности.

— Вы проводите меня домой?

— Зачем?

— Потому что мама убьет меня.

Эта Анна — по-настоящему напуганная — почти совсем не похожа на ту, с которой я провела последний час. Удивительно, как одна и та же девочка может набраться храбрости и возбудить дело против родителей и в то же время бояться встречи с собственной матерью.

— Как это?

— Я сегодня ушла, не сказав ей, где буду.

— Ты часто так поступаешь?

Анна мотает головой:

— Обычно я делаю то, что мне говорят.

Ну что ж, все равно придется рано или поздно встретиться с Сарой Фицджеральд. Я вылезаю из машины и жду, когда выйдет Анна. Мы идем по дорожке к дому вдоль ухоженных клумб, заходим в дверь.

Мать Анны не выглядит грозной соперницей, какую я себе вообразила. Хотя бы потому, что она ниже меня ростом и стройнее. У нее темные волосы, усталые глаза, и она шагает взад-вперед. Как только мы появляемся, бросается к дочери.

— Ради бога, где ты была?! — вскрикивает Сара, встряхивая Анну за плечи. — Ты хоть представляешь…

— Простите, миссис Фицджеральд, позвольте мне представиться. — Я делаю шаг вперед и протягиваю руку. — Я Джулия Романо, назначенный судом опекун.

Сара обнимает дочку одной рукой, с натугой демонстрируя ласку.

— Спасибо, что привели Анну домой. Уверена, вам нужно многое обсудить с ней, но прямо сейчас…

— На самом деле я рассчитывала пообщаться с вами. Меня попросили представить результаты своих наблюдений в суд меньше чем через неделю, так что, если у вас найдется несколько минут…

— Нет! — резко отвечает Сара. — Сейчас совсем не подходящий момент. Мою старшую дочь только что снова положили в больницу.

Сара смотрит на Анну, стоя на пороге кухни и будто говоря: «Надеюсь, ты довольна».

— Очень жаль.

— Мне тоже. — Сара откашливается. — Я ценю, что вы пришли сюда поговорить с Анной. И я понимаю, вы просто выполняете свою работу. Но все это уляжется само собой, правда. Это недоразумение. Я уверена, судья Десальво через пару дней скажет вам то же самое.

Она делает шаг, бросая вызов мне и дочери — мол, попробуйте возразить. Я смотрю на Анну, та ловит мой взгляд и почти незаметно качает головой — молит оставить пока все как есть.

Кого она защищает — мать или себя?

В голове вскидывается красный флажок: Анне тринадцать, она живет с матерью, а та — адвокат стороны ответчиков. Разве может девочка, оставшись в этом доме, не подвергаться обработке со стороны Сары Фицджеральд?

— Анна, я позвоню тебе завтра. — Не попрощавшись с хозяйкой, я покидаю ее дом и направляюсь туда, где никогда не хотела бы оказаться.

Офис Кэмпбелла Александера выглядит ровно так, как я себе и представляла: на верхнем этаже здания из черного стекла, в дальнем конце коридора, застланного персидской ковровой дорожкой, за двойными тяжелыми дверями из красного дерева, которые отгораживают хозяина от всякой сволочи. За массивным столом в приемной сидит девушка, будто вылепленная из фарфора; в ее густых волосах, за ухом прячется наушник. Я игнорирую секретаршу и иду прямо к единственной закрытой двери.

— Эй! — кричит она. — Туда нельзя!

— Меня ждут, — отзываюсь я.

Кэмпбелл, не поднимая глаз, яростно строчит что-то в блокноте. Рукава рубашки закатаны до локтей. Ему пора стричься.

— Керри, поищите какие-нибудь расшифровки текстов передачи Дженни Джонс о близнецах, которые не знали, что они…

— Привет, Кэмпбелл.

Сперва он перестает писать. Потом поднимает голову.

— Джулия… — Кэмпбелл встает, как мальчишка, которого застукали за каким-то неприличным делом.

Я вхожу и закрываю за собой дверь.

— Я опекун от суда, назначенный по делу Анны Фицджеральд.

Собака, которую я сперва не приметила, занимает место рядом с хозяином.

— Я слышал, что ты поступила на юридический.

В Гарвард. На полную стипендию.

— Провиденс — город маленький… Я все ждал… — Кэмпбелл замолкает и качает головой. — Ну, я был уверен, что мы столкнемся с тобой раньше.

Он улыбается, и вдруг мне снова семнадцать — в том году я поняла, что любовь не следует правилам и дороже всего на свете недостижимое.

— Не так уж трудно, если хочешь, избегать встреч с кем-то, — холодно отвечаю я. — Тебе это должно быть известно лучше других.

Кэмпбелл

Я сохраняю непробиваемое спокойствие, правда, пока директор старшей школы Понагансет не начинает читать мне по телефону лекцию о политкорректности.

— Ради всего святого, — брызжет слюной он, — что это за намек, когда группа студентов из коренных американцев называет свою баскетбольную лигу «Бледнолицые»?

— Полагаю, в этом содержится такой же намек, какой делали вы, когда выбрали индейского вождя эмблемой вашей школы.

— Мы называемся «Вожди Понагансета» с тысяча девятьсот семидесятого, — возражает директор.

— Да, а они — члены племени наррагансетт с рождения.

— Это унизительно. Политически некорректно.