Джоди Эллен Малпас – Одна обещанная ночь (ЛП) (страница 67)

— Я бы хотела, — не обращаю внимание на его беспокойство и подхожу к шкафчикам, где, знаю, должны быть тарелки, в то время, как Миллер нехотя начинает поливать кусочки хлеба оливковым маслом. — Почему ты просто не рассказал мне про свой клуб? — спрашиваю, стремясь отвлечь его от мыслей, что его сладкая девочка может испортить его идеальный стол. Беру с полки две тарелки и подхожу обратно к столу, осторожно их расставляя.

Он насторожен, переводит взгляд с тарелок на меня, заканчивая с оливковым маслом.

— Я говорил тебе. Не люблю мешать бизнес с удовольствием.

— Значит, ты никогда не станешь разговаривать со мной о работе? — спрашиваю, подходя к ряду ящичков.

— Нет. Это утомительно, — он ставит на гриль поднос, полный хлеба, и приступает к уборке беспорядка, которого нет. — Когда я с тобой, я хочу концентрироваться только на тебе.

Я запинаюсь, беря две пары ножей и вилок.

— С этим я могу справиться, — говорю, улыбаясь едва заметно.

— Кто сказал, что у тебя есть выбор?

Моя улыбка становится шире, и я смотрю на него:

— Я и не хочу выбирать.

— Тогда это бессмысленный разговор, не согласишься ли?

— Согласна.

— Рад, что мы это выяснили, — Миллер говорит серьезно, снимая с гриля слегка поджаренный хлеб. — Будешь вино с ужином?

И снова я запинаюсь, уверенная, что неправильно его расслышала. После всего, что я ему рассказала?

— Я буду воду, — я подхожу обратно к стойке.

— С брускеттой? — говорит он с отвращением. — Нет, здесь подойдет Кьянти. В шкафчике с алкоголем есть бутылка, бокалы в шкафчике по левую руку. — Он кивает в сторону гостиной, осторожно выкладывая на тосты выжатый помидор и раскладывая их на белое блюдо.

Разложив ножи и вилки так аккуратно, как только могу, я иду к шкафчику с алкоголем, нахожу десятки бутылок вина, все расставлены в аккуратные ряды, ярлыками наружу. Не рискуя к ним прикасаться, слегка наклоняюсь и начинаю читать ярлыки, останавливаясь на каждой бутылке и не найдя ни одной с названием Кьянти. Я выпрямляюсь и хмурюсь, пробегая глазами по всем бутылкам, украшающим фасад шкафчика, замечаю, что они разбиты на группы, согласно напитку в каждой. Как раз тогда и вижу корзинку с невысокой бутылкой, а присмотревшись, вижу этикетку с названием «Кьянти». Она тоже открыта.

— Бинго, — улыбаюсь, забирая бутылку из плетеной корзинки, и открываю левый шкафчик, чтобы взять два бокала. Они все сияют, когда неестественное освещение комнаты касается хрусталя, и я несколько секунд восхищаюсь осколками света, которые бокалы перебрасывают между собой, после чего беру два и возвращаюсь обратно. — Кьянти и два бокала, — заявляю, поднимая свои находки, но тут же замираю, когда вижу, насколько мои старания накрыть идеальный стол были пустой тратой времени. Он просто перекладывает свежевыглаженные салфетки в аккуратные треугольники с левой стороны от каждого места, когда поднимает глаза на меня.

Я хмурюсь, глядя на него, но он хмурится тоже. Понятия не имею, почему. Он изучает бутылку, потом бокалы и в абсолютном раздражении подходит и забирает из моих рук. Я чертовски напугана, наблюдая за тем, как он несет все это обратно к шкафчику, кладет бутылку в корзину, а стаканы ставит в шкафчик. Я же видела этикетку. Там говорилось «Кьянти», и может, я не специалист в винах, но это точно были бокалы для вин.

Хмурюсь еще сильнее, когда вижу, как он из того же шкафчика достает другие бокалы, потом берет корзинку с вином и возвращается.

— Ты собираешься сесть? — спрашивает он, подводя меня к столу, как только касается меня.

Отвечаю ему тем, что сажусь на стул, а дальше наблюдаю, как он ставит бокалы точно с правой стороны над ножами. Потом он опускает между нами корзинку с вином. Недовольный окончательным расположением предметов, он передвигает их все, прежде чем взять бутылку вина и налить немного в мой бокал.

— Что я сделала? — спрашиваю, по-прежнему хмурясь.

— Кьянти принято оставлять в плетении, — он наливает и себе немного. — И бокалы, которые ты взяла, предназначены для белого вина.

Смотря на бокалы, теперь наполовину заполненные красным вином, хмурюсь еще сильнее.

— Это важно?

Он смотрит на меня в абсолютном шоке, немного раскрыв свой потрясающий рот.

— Да, конечно, это важно. Бокалы для красного вина шире, потому что больший доступ кислорода помогает глубже и более многогранно раскрыть привкус красного вина, — он делает глоток и задерживает вино во рту несколько секунд. Я уже почти жду, что он его выплюнет, но нет. Он глотает и продолжает. — Ширина поверхности увеличивает доступ кислорода, а глубина бокала одновременно открывает большее количество красного вина.

У меня нет слов, и я чувствую себя еще более невежественной и запуганной.

— Я знала это, — бормочу, поднимая свой бокал. — Ну и хитрая же ты задница.

Он сдерживает улыбку, и мне это известно. Хотела бы я, чтобы он дал послабление своему совершенству и чопорным манерам, которые особенно сильно проявляются за обеденным столом, и дарил мне эту сногсшибательную улыбку.

— Я хитрая задница, потому что ценю красивые вещи? — он поднимает свои идеальные брови, беря при этом идеальный бокал с идеальным вином, и делает идеально неспешный и многообещающий глоток этим идеальным ртом.

— Ценишь или зациклен на них? — произношу это слово, потому что, если и есть в Миллере Харте хоть что-то, что меня беспокоит, так это то, что он одержим и зациклен на большинстве вещей в своей жизни. И надеюсь, что одна из таких вещей я.

— Я больше склоняюсь к «ценю».

— Я больше склоняюсь к «зациклен».

Он опускает голову, веселясь.

— Ты говоришь загадками, сладкая девочка?

— Ты умеешь их отгадывать?

— Мастер, — произносит он низко, облизывая губы, заставляя меня ерзать на стуле. — Я разгадал тебя, — он указывает на меня бокалом. — И покорил тебя.

Не могу поспорить: покорил, так что я наклоняюсь и беру брускетту.

— Выглядит вкусно.

— Согласен, — говорит Миллер, беря одну для себя. Вгрызаюсь с удовлетворенным мурлыканьем, быстро замечая, что на меня снова смотрят с неодобрением. Перестаю жевать, пытаясь понять, что сделала теперь. Вскоре я выясняю. Он берет нож и вилку и до глупого медленно разрезает на кусочки, прежде чем медленно взять с вилки кусочек, и аккуратно кладет приборы. Он жует, смотря на меня, вспыхнувшую от смущения. Мне нужно взять пару уроков по этикету.

— Я тебя раздражаю? — спрашиваю, откладывая брускетту и следуя его примеру.

— Раздражаешь меня?

— Да.

— Ничего подобного, Ливи. За исключением тех моментов, когда ты бываешь немного бесшабашной, — он смотрит на меня неодобрительно, что я решаю проигнорировать. — Ты меня очаровываешь.

— Своей посредственностью? — спрашиваю тихо.

— Ты не посредственная.

— Нет, ты прав. Ты сноб… — быстро замолкаю, когда он удивленно кашляет. — Иногда, — добавляю я. Мой прекрасный мужчина под маской в основном джентльмена, за исключением моментов, когда ведет себя, как высокомерный придурок.

— Не думаю, что хорошие манеры можно классифицировать как снобизм.

— Это больше, чем хорошие манеры, Миллер, — говорю, сопротивляясь желанию поставить на стол локти. — Хотя, мне это вполне даже нравится.

— Как я уже говорил, Ливи, прими меня таким, какой я есть.

— Принимаю.

— Как и я тебя.

Я замыкаюсь, немного задетая его замечанием. Он имеет в виду, что принимает мое постыдное прошлое и отсутствие манер, вот что он имеет в виду: я принимаю его — отчасти джентльмена с очаровательной манией делать все в своей жизни идеальным, в то время, как он принимает меня — беспечную шлюху, которая не в силах отличить бокал для белого вина от бокала для красного. Хотя он прав, я рада, что он меня принимает, но ему не нужно напоминать мне о моих недостатках.

— Слишком много думаешь, Ливи, — говорит он тихо, вырывая меня из размышлений.

— Прости. Я просто не понимаю…

— Ты ведешь себя нелепо.

— Не думаю…

— Прекрати! — кричит он, одновременно передвигая недавно поставленный бокал вина. — Просто прими то, что происходит, как я и сказал, так будет, — осторожно отодвигаюсь на стуле, оставаясь тихой. — Я уже говорил тебе, что, может, и не всегда понимаю, но это происходит, и ни я, ни ты не можем или не должны что-то с этим делать. — Он хватает свой бокал, отчего предыдущие его действия становятся абсолютно бессмысленными, и пьет яростно — не отпивает, он не смакует вкус, просто пьет.

Он на самом деле в ярости.

— Черт! — шипит Миллер, с силой ставя бокал и хватаясь за голову. — Ливи, я… — он вздыхает и отодвигает стул, протягивая ко мне руки. — Пожалуйста, иди сюда.

Я тоже вздыхаю, выхожу из-за стола, непонимающе качая головой, подхожу к нему, быстро забираюсь к нему на руки и позволяю ему извиниться его способом.

— Прости, — шепчет он, целуя мои волосы. — Меня выбивает из колеи, когда ты говоришь вот так, как будто ты не достойна. Это я недостойный.

— Неправда, — говорю, отстранившись так, чтобы можно было видеть его потрясающее лицо. А оно действительно прекрасно: сильные черты и сияющий взгляд синих глаз. Потянувшись, беру локон волос Миллера и осторожно зажимаю между пальцами.