Джоди Эллен Малпас – Одна обещанная ночь (ЛП) (страница 66)

— Я здесь, Ливи.

Облегчение, наконец, накрывает меня, я бросаюсь на него, стоящего на коленях и роняю на спину. Я одновременно испытываю грусть, облегчение, ужас и спокойствие.

Это был просто сон.

Сон, который заставил меня слишком живо ощутить, что может быть, если он уйдет.

— Обещай, что ты меня не бросишь, — бормочу я. — Обещай, что никуда не уйдешь.

— Эй, откуда это взялось?

— Просто скажи это, — прячу лицо в изгиб его шеи, не желая отпускать. У меня и прежде были сны, после которых я просыпалась и задавалась вопросом, было ли это на самом деле, но этот был другим. Он был ужасающе реальным. Все еще чувствую боль в груди и охватившую меня панику даже сейчас, когда он уверенно держит меня в своих руках.

Это требует от него некоторых усилий, но он, в конце концов, отрывает от своей спины мои вжавшиеся пальцы и отстраняет меня от себя. Сев и расположив меня между своих ног, он ладонями обхватывает мою шею и приподнимает мою голову до тех пор, пока наши глаза не встречаются, мои — полные слез, его — нежности.

— Я не твоя мать, — говорит он уверенно.

— Так больно, — всхлипываю я, пытаясь убедить себя, что это был всего лишь сон — глупый, глупый сон.

Его лицо мрачнеет:

— Твоя мать оставила тебя, Ливи. Конечно, это больно.

— Нет, — качаю в его руках головой. — Это больше не болит, — новый страх стер любые ощущения брошенности, которые я чувствовала прежде. — Мне без нее лучше, — он морщится, мучительно закрывая глаза от моей резкости. Мне плевать. — Я говорю о тебе, — я шепчу. — Ты оставил меня, — понимаю, что кажусь убогой и слабой, но отчаяние меня убивает. В сравнении с тем, что я чувствую сейчас, исчезновение мамы кажется сейчас легким бризом. Миллер показал мне комфорт. Он принял меня. — Я никогда не чувствовала такую боль.

— Ливи…

— Нет, — прерываю его. Он должен знать. Я отползаю на кровати, подальше от его личного пространства, оказываясь вне зоны досягаемости.

— Ливи, что ты делаешь? — спрашивает он, потянувшись за мной. — Иди сюда.

— Ты должен знать кое-что, — бормочу нервно, отказываясь встречаться с ним взглядом.

— Ещё что-то? — выпаливает он, убирая протянутую руку так, как будто я могу его укусить. Он насторожен, внимателен. Это не уменьшает моей уверенности. Я шокировала Миллера Харта своими маленькими грязными секретами больше, чем он когда-либо шокировал меня своими настроениями — переходом от доминирующего к пассивному, от холодного к любящему быстрее, чем я могла уследить.

— Есть еще одна вещь, — соглашаюсь, слыша, как он переводит дух, готовясь к тому, что я скажу дальше. Для него это может быть самым большим шоком.

— Думаю, мы можем поговорить, Ливи, — его тон резок и пугает, заставляя меня обратить внимание, смеюсь ли я в этот момент или съеживаюсь. Сейчас я съеживаюсь.

— Ты по-прежнему чаруешь меня, — говорю, переводя на него взгляд. — Все твои привычки, возня с предметами, когда они и так уже идеальны, и то, что ты хочешь относиться к вещам именно так.

Он хмурится, глядя на меня, и на долю секунды мне кажется, что он начнет отрицать это. Но нет.

— Принимай меня таким, какой я есть, Ливи.

— Как раз это я и говорю.

— Поясни, — требует он резко, от чего я только сильнее съеживаюсь.

— Ты командуешь надо мной, — начинаю нервно. — И это, возможно, должно пугать меня или, может, заставить меня говорить то, что тебя разозлит, но…

— Кажется, ты сказала мне убираться к дьяволу прошлой ночью.

— Твоя ошибка.

— Возможно, — он прекращает ворчать и закатывает свои потрясающие синие глаза. — Продолжай.

Улыбаюсь про себя. Он делает это прямо сейчас — ведет себя грубо и холодно, но это ужасно соблазнительно, даже когда чертовски бесит. С ним я чувствую себя в безопасности.

— Я не знаю, сможет ли мое сердце тебя выдержать, — говорю тихо, внимательно следя за его реакцией. — Но я хочу принимать тебя таким, какой ты есть, — я не должна удивляться тому, что выражение его лица остается бесстрастным, и я не удивлена, потому что эти глаза говорят мне кое-что. Они говорят мне то, что он уже знает, что я чувствую. Он был бы чертовски глупым, если бы не понял. — Я влюбилась.

Взгляд его синих глаз пробирается ко мне в душу. Теперь он полон знания и понимания.

— Почему ты на другой стороне постели, Ливи? — спрашивает он, голос низкий и уверенный.

Мои глаза осматривают пространство между нами, замечая добрый метр матраса. Возможно, я переборщила с решением отгородиться, но я не хотела чувствовать, как он напрягается от моих слов. Я не сказала этого, но Миллер умный человек. Мои карты медленно выкладывались на стол, и теперь они все раскрыты.

— Я…я…я не…

— Почему ты на другой стороне постели, Ливи?

Наши взгляды соединяются. Он смотрит на меня строго, как будто уже в ярости от того, что я отгородилась, но я по-прежнему вижу в них и понимание тоже.

— Я…

— Я уже повторил, — он резко обрывает меня. — Не заставляй меня делать это снова.

Я колеблюсь слишком долго, начиная двигаться к нему, но возвращаясь назад, задаюсь вопросом, что творится в этой слишком понимающей голове.

— Слишком много думаешь, Ливи, — предостерегает он. — Дай мне мое.

Двигаюсь вперед медленно, но он не встречает меня с распростертыми объятиями и не подбадривает, он просто смотрит сурово, следуя за моими глазами по мере того, как они становятся ближе и ближе до тех пор, пока я осторожно не забираюсь к нему на колени и руками ласково не обвиваю его плечи. Чувствую, как его ладони нежно ложатся мне на спину и начинают осторожно поглаживать, он не спеша зарывается лицом в мои волосы, пока мы не прижимаемся друг к другу, полностью соприкасаясь… просто держим друг друга. «Мое» Миллера Харта быстро становится и «моим» тоже. Ничто никогда не принесет ощущения такой защищенности и покоя, как простые объятия Миллера. Его прикосновения забирают все горе и отчаяние.

— Не уверена, что смогу функционировать без тебя, — говорю я мягко. — Ты стал самой важной частью того, что заставляет меня дышать, — я не преувеличиваю. Этот сон был леденяще душу реальным, и то чувство одиночества было достаточным, чтобы заставить меня рассыпаться. Но он слишком тихий. Я чувствую биение его сердца под своей грудью, оно уверенное, не шокированное или беспорядочное, но это все, что я чувствую. Я очень быстро задумываюсь над тем, что он думает — возможно, что я глупая и наивная. Я никогда не испытывала этого прежде, но эти чувства сильны, неконтролируемы. Не уверена, что готова к ним, и тем более не уверена, что готов Миллер. — Пожалуйста, не молчи, — прошу тихо, слегка сжимая его руку. — Скажи что — нибудь.

Он сжимает мою руку в ответ, потом отстраняется от моей шеи и делает глубокий вдох, позволяя воздуху срываться с губ медленно и спокойно. Я тоже делаю глубокий вдох, только не выдыхаю.

Проведя руками вверх по моей спине, он находит мои волосы и начинает перебирать их пальцами, всматриваясь. Потом не спеша переводит взгляд к моим глазам.

— Эта красивая, чистая девочка влюбилась в большого, злого волка.

Я хмурюсь:

— Ты не большой, злой волк, — возражаю, не собираясь отрицать другую честь его заключения. Он абсолютно прав, и мне не стыдно. Я люблю его. — И я думала, мы выяснили, что я не такая уж сладкая, — хочу почувствовать его волосы и губы, но он выглядит мрачным, почти озабоченным фактом, что его кто-то любит.

— Мы ничего такого не выясняли. Ты моя сладкая девочка, и закончим на этом.

— Ладно, — уступаю быстро и легко, ненавидя его резкий тон, но в тайне радуясь словам, которые он выбрал. Я его.

Он вздыхает и просто меня целует.

— Ты, наверное, голодна. Позволь приготовить тебе ужин, — он принимается распутывать наши тела и ставит меня на ноги, пробегая взглядом по моему телу. Я все еще в его рубашке, нараспашку, пуговицы расстегнуты, складка на складке. — Посмотри на ее состояние, — ворчит он, едва заметно качая головой. И, как обычно, переключается обратно к идеальному, точному Миллеру Харту, как будто я только что не призналась ему в любви.

— Может, тебе стоит покупать немнущиеся рубашки, — говорю задумчиво, запахивая рубашку.

— Дешевый материал, — он убирает мои руки и начинает застегивать пуговицы и даже разглаживает воротничок, прежде чем одобрительно кивнуть и накрыть ладонью заднюю часть моей шеи.

На нем уже шорты, что означает только одно: пока у меня были ужасные кошмары, мой педантичный, милый Миллер прибирался.

— Прошу, присаживайся, — говорит он, когда мы приходим на кухню, и отпускает меня. — Что бы ты хотела?

Опускаюсь на стул, ощущение холода под попой напоминает о том, что я без трусиков.

— Я буду то, что ты будешь.

— Ну, я буду брускетту¹². Присоединишься? — он достает из холодильника несколько контейнеров и включает гриль.

Думаю, он подразумевает с помидорами.

— Конечно, — отвечаю, положив руки на колени, чтобы он мог накрыть на стол. Я должна предложить свою помощь, но знаю, что мои попытки не оценят. Как бы то ни было, я предлагаю. Я, возможно, удивляю себя — и Миллера — и делаю это с точностью. — Я накрою на стол, — я встаю, не упуская из виду напряжение в его плечах, когда он медленно ко мне оборачивается.

— Нет, пожалуйста, позволь мне со всем разобраться, — он использует все свои обожаемые манеры в качестве извинений, чтобы только не дать мне испортить все его совершенство.