Джоди Эллен Малпас – Одна обещанная ночь (ЛП) (страница 56)

— Ты, Миллер Харт! — я кладу руки на его торс и, пользуясь возможностью, ласкаю его. Может я и пьяна в хлам, только я все еще в состоянии оценить вид перед глазами, и это чувствуется хорошо. — Ты в меня вселился, — я с усилием поднимаю глаза и вижу его опущенный взгляд, наблюдающий за моими ласками. — Ты пробрался в меня, и я никак не могу тебя выкинуть, — он не спеша приседает передо мной на корточки и поглаживает мою щеку, после чего обвивает ладонью мою шею и подтягивает мое лицо к своему.

— Хотел бы я, чтобы ты не была сейчас так мертвецки пьяна.

— Я тоже, — признаюсь. Никоим образом я не смогу совладать с ним в пьяном ступоре. Да я бы и не хотела. Хочу помнить каждый интимный момент, даже этот. — Если я забуду этот твой взгляд или твои слова, сказанные там на столе, пообещай, что напомнишь мне.

Он улыбается.

— И это! — восклицаю я. — Пообещай, что улыбнешься мне вот так, когда мы увидимся в следующий раз. — Его улыбки редкие и прекрасные, и мне ненавистно, что он дарит одну из них сейчас, когда я, похоже, не в силах запомнить.

Он рычит и, думаю, закрывает глаза. Или я закрыла свои? Я даже не уверена.

— Оливия Тейлор, когда ты проснешься утром, я собираюсь восполнить то, чего ты лишила меня этим вечером.

— Ты сам себя лишил, — спорю я. — Только сначала напомни мне, — шепчу, когда он тянет меня, чтобы получить свое. — Улыбнись мне.

— Оливия Тейлор, если у меня будешь ты, улыбка не сойдет с моего лица до конца жизни.

ГЛАВА 18

Мозг как будто покорежен, и в своей темноте я пытаюсь найти ответ на вопрос, какой сейчас год. Наверное, прошло много времени, но я отчетливо понимаю, как буду себя чувствовать, открыв глаза. Во рту сухо, тело холодное и липкое, а тупой стук в голове будто готовится перейти в полномасштабный фестиваль безжалостных бонго, как только я отрываю голову от подушки.

Решив, что наилучшим выходом будет еще немножко поспать, я переворачиваюсь и, найдя холодное местечко, зарываюсь обратно в подушку, счастливо вздыхаю, радуясь новой уютной позе. Слышу сладкий успокаивающий звук низкого, мирного мурлыканья.

Миллер.

Я не вытягиваюсь по струнке, потому что тело этого не позволит, но я открываю глаза и нахожу шокирующе синий улыбающийся взгляд. Хмурюсь и перевожу глаза к его губам. Да, он улыбается, как будто солнечный свет пробивается сквозь серые тучи и делает все просто идеальным. Ярко. По — настоящему. Но чем он так доволен и как я здесь оказалась?

— Я сделала что-то смешное? — хриплю я. В горле першит и жжет.

— Нет, не смешное.

— Тогда почему ты так улыбаешься?

— Ты заставила меня пообещать, что я буду, — говорит он, едва уловимо касаясь губами кончика моего носа. — Когда бы я ни дал тебе обещание, Ливи, я его сдержу. — Он подтягивает меня на свою половину кровати и дарит мне свое, располагая меня под собой и крепко обнимая, зарывается лицом в изгиб моей шеи. — Я никогда не соглашусь на меньшее, чем преклоняться перед тобой, — шепчет он. — Никогда не воспользуюсь тобой нетрезвой, Ливи. Каждый раз, когда я тебя беру, ты запомнишь. Все и каждый момент навсегда запечатлеется в этой прекрасной голове, — он ласково целует мою шею и обнимает чуть сильнее. — Каждый поцелуй. Каждое прикосновение. Каждое слово. Потому что именно так все для меня.

Воздух застревает где-то в горле, его слова посылают тепло в самое мое естество, искреннее счастье пробивается сквозь расплывчатое сознание. Но я хмурюсь. Такое чувство, как будто он один посвящен в какой-то тайный заговор.

— Я прекрасно выполняю свои обещания, — он отстраняется и внимательно изучает мое лицо. — Ты огорчила меня прошлой ночью.

Его легкое обвинение пробуждает смазанные воспоминания обо мне… и другом мужчине… и большом количестве алкоголя.

— Это была твоя вина, — заявляю тихо.

Он удивленно вздергивает бровь:

— Не припомню, чтобы просил тебя позволить другому мужчине попробовать тебя на вкус.

— Я не позволяла и я не помню, чтобы давала тебе согласие везти меня сюда.

— Я и не жду, что ты многое вспомнишь, — он наклоняется и цепляет зубами мой нос. — Тебя стошнило на меня и мой новый клуб; ты падала, больше чем раз; и мне пришлось дважды останавливать машину, поскольку тебе было плохо. И еще тебя успешно стошнило в моем мерседесе, — он целует меня в нос, пока я съеживаюсь, чувствуя унижение. — И потом ты украсила пол в вестибюле моего многоквартирного дома и пол моей кухни.

— Мне жаль, — шепчу я. У него, должно быть, случилась паника с его манией чистоты.

— Прощена, — он садится и поднимает меня к себе на колени. — Моя милая сладкая девочка превратилась в дьявола прошлой ночью.

Вспыхивает еще одно воспоминание. Моя Ливи.

— Твоя вина, — повторяю, потому что мне больше нечего сказать, разве что признать свою вину, что является правдой, частично.

— Продолжай повторять, — он встает и опускает меня на мои неустойчивые ноги. — Хочешь хорошие новости или плохие?

Пытаюсь сосредоточиться на нем, но мое недовольное, затуманенное, похмельное зрение не позволяет мне впитать его черты полностью.

— Я не знаю.

— Скажу тебе плохие новости, — он приглаживает мои волосы и осторожно раскидывает их по спине. — У тебя было всего одно платье и тебя вырвало на него, так что у тебя нет одежды.

Смотрю вниз и понимаю, что я полностью обнажена, нет даже трусиков: сомневаюсь, что они тоже пострадали вслед за платьем…

— Они симпатичные, но предпочитаю видеть тебя обнаженной.

Я поднимаю глаза и вижу понимающий взгляд.

— Ты ведь постирал мою одежду, правда?

— Твои симпатичные новые трусики, да. Они в ящике. Твое платье, с другой стороны, было слишком грязным и ему нужно отмокнуть.

— Что за хорошие новости? — спрашиваю, слегка смутившись, что он в курсе моих бельевых обновок и его упоминаний об остаточном эпизоде с моим неустойчивым желудком.

— Хорошая новость заключается в том, что тебе одежда не понадобится, потому что сегодня мы — брокколи.

— Мы — брокколи?

— Да, как овощи.

Улыбаюсь своему изумлению.

— Мы собираемся бездельничать, как брокколи?

— Нет, ты все неправильно поняла, — кротко качает головой. — Мы валяемся, как брокколи.

— Так мы овощи?

— Да, — вздыхает он, выходя из себя. — Мы собираемся ничего не делать целый день, поэтому и будем брокколи.

— Я бы лучше была морковкой.

— Ты не можешь валяться, как морковка.

— Или брюква. Как насчет брюквы?

— Ливи, — предупреждает он.

— Нет, забудь. Я точно буду как кабачок.

Он качает, закатив глаза, головой.

— Мы весь день будем разгильдяйничать.

— Хочу быть овощем, — улыбаюсь, только он не реагирует. — Ладно, я буду валяться, как брокколи, с тобой, — уступаю я. — Я буду всем, чем ты только захочешь.

— Как насчет менее раздражающей? — серьезно спрашивает он.

У меня дикое похмелье, и я немного обескуражена тем, как оказалась здесь, но он улыбался мне, говорил очень важные слова и он планирует провести со мной весь день. Мне уже не важно, смеется ли он или улыбается мне, или не понимает меня, когда я пытаюсь быть игривой. Он слишком серьезный, и нет даже намека на чувство юмора, только, несмотря на его четкие манеры, я по-прежнему нахожу его обаятельным. Не могу держаться от него подальше. Он манит и вызывает привычку, а когда он смотрит на свои часы, я вспоминаю кое-что еще…

Я думаю, ты понимаешь, что я хочу больше четырех часов.

Воспоминание меня пугает. Сколько еще? И пойдет ли он на попятную…снова? Еще одна картинка появляется в спутанном сознании — картинка пухлых, вишневого цвета губ и шокированного лица. Она красивая, ухоженная, стильная. В ней есть все, что, как мне кажется, ищут мужчины вроде Миллера.

— Ты в порядке? — взволнованный голос Миллера вырывает меня из мыслей.

Киваю:

— Прости, что меня стошнило, везде, — говорю искренне, думая, что женщина, вроде делового партнера Миллера, никогда бы не сделала что — то столь низкое.

— Я уже простил тебя, — он кладет руку на мою шею и ведет в ванную. — Я пытался почистить тебе зубы прошлой ночью, но ты отказывалась стоять спокойно.

Я съеживаюсь, радуясь тому, что не помню половину вечера. Помню ли я отдельные моменты или нет, лучше не становится — Грегори и Бен, для начала.