Джоан Роулинг – Человек с клеймом (страница 148)

– Принес тебе курицу Мадрас, – сказал он, улыбаясь и поднимая пакет.

Затем его взгляд упал на открытую бутылку из-под воды, которую Робин поставила на журнальный столик перед собой.

– Что это там делает?

– Оно пролилось, – сказала Робин. – В твоей спортивной сумке.

– Зачем ты рылась в моей…?

– Разлилось на пол, – сказала Робин. – Я вытирала, и тогда поняла, что это.

Она смотрела на него, ожидая, и чувствовала странную дрожь, словно человек на ранней стадии гриппа.

Он открыл рот, потом снова закрыл. Он посмотрел на бутылку с остатками водки, потом на Робин и сказал:

– Я…

Робин представляла его возможные реакции, ожидая его возвращения. Она гадала, будет ли он пытаться сделать вид, что это единичный случай, даже что кто-то другой налил бутылку без его ведома. Жизнь научила ее, что у отчаявшихся мужчин почти нет предела лжи, на которую они готовы пойти.

Глаза Мерфи наполнились слезами. Он бросил еду, сел в кресло, закрыл лицо руками и разрыдался. Не было никаких сомнений, что его слезы были искренними: он издавал звуки, едва напоминавшие человеческие: сдавленные, хриплые вопли, все его тело дрожало.

Робин никогда раньше не видела его слез, но не стала его утешать. Ей хотелось услышать, что он скажет, сколько еще лжи он готов сказать.

Наконец он начал говорить обрывочными предложениями, не глядя на нее и продолжая плакать.

– Те дети, в которых стреляли… Я облажался… это все из-за меня… Я думал, что очевидец врет… пошел и арестовал не того… это все из-за меня, я сделал это… Я был уверен, что этот ублюдок сделал это… Я был груб с ним… расследование… жалобы…

– Я выпил пива в пабе… всего одно… не смог остановиться… не мог, черт возьми, остановиться… ты ведь уйдешь, да?

Он посмотрел на нее красными глазами, лицо его было мокрым.

– Ты все время говорил о честности, – прошептала Робин, – и все это время ты пил…

– Не всегда – клянусь, не всегда, все время с перерывами… я все пытался… завтра я снова пойду к АА. Выброшу всю выпивку, что у меня есть, можешь посмотреть, как я это сделаю.

– У тебя есть еще что-нибудь в этой квартире? – спросила Робин, прикидывая, что он скажет.

– Да, в… в шкафу, – сказал Мерфи. – Я сделаю это прямо сейчас. Робин, ты буквально лучшее, что со мной случалось, я тебе все компенсирую…

– А как же та ночь? – спросила она. – Ночь, когда я забеременела?

– Тогда я не был пьян, – быстро сказал он. – Все началось потом.

Она ему не поверила. Встав с дивана, она пошла в его спальню за дорожной сумкой, которую уже собрала, и своим пальто. Когда она вернулась, Мерфи был уже на ногах.

– Робин, клянусь, завтра я снова пойду в группу анонимных алкоголиков, и это прекратится…

– Мне нужно… не быть здесь, – сказала Робин, надевая пальто. Внутри у нее все похолодело. Уже несколько месяцев она чувствовала себя виноватой за то, что солгала ему по недосмотру, пока он скрывал эту огромную тайну.

– Это все? – спросил он, и в его голосе слышалась паника. – Все кончено?

– Мне нужно время, – сказала Робин.

– Ты любишь меня?

– Да, – автоматически ответила она.

– Дом…

– Нам нужно отозвать предложение, – сказала Робин. Она тоже об этом думала, пока он забирал телефон из какого-то паба, где был, если только он на самом деле не ходил в спортзал и не сидел в кафе, попивая неразбавленную водку и притворяясь, что восстанавливает водный баланс после тренировки.

– Нет, – сказал Мерфи. – Робин, пожалуйста…

– Тебе нужно сосредоточиться на том, чтобы протрезветь, – сказала Робин. – Мы не собираемся добавлять переезд ко всему остальному. Я позвоню тебе, когда…

– Решишь, как мягко сообщить мне, что все кончено? – спросил Мерфи, снова начиная рыдать. – Робин, не уходи. Пожалуйста, не уходи. Клянусь, я исправлюсь…

– Поговорим завтра, – сказала Робин. Она вскинула сумку на плечо и вышла из дома.

Глава 92

Мой мальчик, наши матери не родили двух королей…

А. Э. Хаусман

IX, Последние стихотворения

Страйк предположил, что Робин слишком хорошо проводит вечер с Мерфи, чтобы отвечать на звонок, что несколько притупило его чувство торжества по поводу неожиданного прозрения о Барнаби. Уставший, но не желающий возвращаться домой и тосковать на чердаке, он решил отправиться в Харлесден, к последнему известному адресу матери Джима Тодда, Нэнси Джеймсон, урожденной Филпотт.

Спустя сорок минут после того, как он съехал с Карнивал-стрит, он подъехал к парковке, с трех сторон окруженной малоэтажными жилыми домами. Даже в полумраке Магдален-корт выглядел унылым местом; Страйк выбрал бы Карнивал-стрит и вид на свалку. Повсюду был разбросан мусор. Небольшой участок мертвой травы рядом с парковочным местом Страйка был засыпан окурками. Несколько серых стен покрывали граффити. Здания были бетонными и в своем разбавленном брутализме напоминали дешевую дань уважения Национальному театру. Длинные серые балконы тянулись по всему этажу, двери располагались на равном расстоянии друг от друга. Прищурившись, Страйк увидел освещенную квартиру Нэнси Джеймсон, номер 39, на втором этаже среднего дома. В ее окне горел свет.

Группа из пяти молодых людей стояла неподалеку от того места, где припарковался Страйк, куря электронные сигареты, и все с подозрением разглядывали "БМВ". Двое из них были белыми, двое смуглыми, а последний – черным. Страйк направился прямо к ним, попав в клубы каннабисного пара.

– Дам каждому из вас по пять фунтов, если, когда я вернусь вниз, машина будет в том же состоянии, в котором я ее оставил.

– Что? – сонно спросил один из белых парней. У него были длинные сухие волосы, обесцвеченные перекисью, и толстовка с надписью WACKEN OPEN AIR.

– Ладно, – сказал чернокожий парень, высокий, жилистый, и, несмотря на прохладу вечера, на нем не было куртки поверх футболки со Снуп Догом.

Страйк направился к лестнице, видневшейся на углу среднего здания. Внутренние стены тоже были расписаны граффити, и кто-то недавно то ли бросил карри через перила, то ли его стошнило. Страйк, живший в таких местах с матерью, вознес про себя благодарственную молитву, что больше ему это не грозит.

Он поднялся на балкон второго этажа и постучал в дверь квартиры 39. Никто не ответил.

Взглянув вниз, на передний двор, он увидел пятерых юношей, пристально смотревших на него.

– Вы знаете Нэнси Джеймсон? – крикнул он им сверху вниз.

Один из двух парней из Южной Азии, у которого была клочковатая борода, крикнул в ответ:

– Она будет в ярости.

Его товарищи рассмеялись. Страйк снова постучал. Никто не ответил.

Он подошел к окну, чтобы посмотреть, но из-за грязных тюлевых занавесок было почти невозможно разглядеть что-либо, кроме того, что горела лампа. Тем не менее, понаблюдав несколько секунд, он заметил какое-то движение в углу комнаты.

Он вернулся к входной двери и постучал в третий раз. Ответа не последовало. Он вернулся на парковку.

– Ты знаешь Нэнси, да? – спросил он бородатого юношу, приближаясь к группе.

– Да, она настоящая старая стерва, – сказал подросток под одобрительное бормотание и смех своих друзей.

– Видел ее в последнее время?

Мальчик покачал головой.

– Кто-нибудь из вас? – спросил Страйк, оглядывая группу.

– Я видел ее, – сказал второй белый парень в форме футбольной команды "Миллуолл". – С толстяком.

– Моложе, чем она?

Мальчик пожал плечами. Страйк помнил, как сам был в этом возрасте; все, кому за сорок, выглядели дряхлыми.

– Хорошо, – сказал он. – У меня есть основания полагать, что Нэнси могла нанести себе травму и не может открыть входную дверь.

Это было шаткое оправдание, но, поскольку юноши в любом случае станут свидетелями его действий, Страйк решил, что пора заложить основу защиты. Он вернулся к машине и достал из бардачка связку отмычек.

– Ты собираешься вломиться? – с интересом спросил бородатый юноша.