Джин Стрэттон-Портер – Хранитель пчёл (страница 7)

Джейми сразу уселся на самый тёплый камень в самом солнечном месте, какое сумел найти, и принялся осматриваться. Немного отдохнув, спустился к ручью и напился из сложенных чашей ладоней. Затем отряхнул новую одежду, которой доставалось довольно суровое обращение, взял палку и пошёл по тропе. Идти было не так трудно, потому что всё время шёл спуск. Вскоре до него стали доноситься голоса.

Он понял: такая красота не может не привлекать людей. Наверное, у воды расположились отдыхающие — с палатками или на пикник. Вода неслась так стремительно, что ничего подобного он прежде не видел.

Джейми подумал, что, возможно, зря избавился от формы. Судя по тому, как часто ему предлагали подвезти его, когда он был в военном, и как равнодушно сотни раз за сегодняшний день мимо проносились автомобили, даже когда он стоял совсем близко и поднимал руку, прося взять его с собой, человеку в форме охотно помогали. А человек в штатском мог быть увешан револьверами и полон дурных намерений. Похоже, прошли времена, когда любой путешественник со свободным местом в машине презирал бы себя за то, что не предложил подвезти пешего путника.

Теперь о поездке и речи не было. Правая нога вперёд, потом левая, потом опять правая. Ох, до чего же они распухли и одеревенели! Ох, как болели!

Как раз когда Джейми решил снять ботинки и чулки, вымыть ноги в холодной воде и посмотреть, не уменьшатся ли боль и отёк, перед ним оказалась большая, недавно выкрашенная табличка. Она сообщала, что этот ручей снабжает водой Клифтон — несомненно, какой-то близлежащий город, — что для охраны воды по каньону ездит объездчик и что всякий, кто каким-либо образом загрязнит её, будет немедленно арестован.

Джейми угрюмо усмехнулся, посмотрел на ноющие ноги и понял, что ботинки лучше оставить на месте: если он их снимет, вполне возможно, что впихнуть туда ноги снова уже не удастся.

Во всяком случае, направление было верным. Каждый шаг, к которому он себя принуждал, уводил его на запад и юг. Поначалу даже усталость не мешала замечать красоту каньона. На расстоянии вытянутой руки цвёл скальный лук Хантера. Росли папоротники и мхи, красная живокость, лиловые, синие и жёлтые люпины, красные пенстемоны и множество жёлтых цветов. Один маленький водоём был полон жемчужно-белого цветения «ящеричьего хвоста», с его пышной листвой и прелестными цветками. Ничего этого Джейми не знал: ни одно из этих растений не встречалось ему при изучении ботаники на Востоке.

Он всё шёл и шёл вниз по каньону. Как медленно он двигался, сам не сознавал, но понемногу начал встречать людей. Значит, не ошибся, когда услышал голоса. Кое-где поднимался дым, и вдруг Джейми с радостью почувствовал, что задача на остаток дня решена. Нужно лишь дождаться, пока отдыхающие покинут каньон, а затем обойти места, где они сидели, собрать сухие ветки и сучья, которые они принесли или которые упали сами, и на одном из очагов развести такой большой и тёплый костёр, чтобы провести ночь с удобством.

Он сел и ждал, пока среди звуков каньона не остались только птичьи голоса и вода — падающая, бегущая, смеющаяся, поющая вода. Потом начал подбирать всё, что годилось для огня, складывая находки на сгиб левой руки, пока не набрал столько, сколько мог унести.

Вскоре в скалистой стене у ручья он нашёл нишу, где кто-то готовил еду. В глубине золы, залитой водой, ещё тлело несколько угольков. Он отгрёб мокрую золу, подтянул угли поближе и стал заботливо подкармливать их крошечными веточками и сухой травой. Мало-помалу удалось выманить слабый язычок пламени. Он поддерживал его, и к тому времени, когда солнце село и воздух стал холоднее, у него был огонь, способный согреть измученное тело.

Во время одной из вылазок за дровами он перешёл ручей и пошёл вниз по правому берегу, у самого подножия могучей стены, которая грозно нависала над ним. Там он вышел на небольшую открытую каменную площадку, и увиденное заставило его громко рассмеяться.

Люди, весело проведшие здесь день, оставили остатки обеда. Разложили их на камнях для птиц и белок; но белки ещё не нашли угощение, а птицы давно устроились на ночлег. Там было несколько ломтей хлеба с маслом, сандвич с холодным языком, сваренное вкрутую яйцо, половина солёного огурца с укропом, не говоря уже о кусочках раскрошенного сыра.

И солдат государства, теперь уже настоящий солдат приключений, уселся на большой камень, всё ещё хранивший дневное тепло, и поужинал вволю превосходной едой.

Когда он поднялся, чтобы уйти, отцовский голос в нём сказал:

«Оставь всё, что осталось, малому лесному народу, как сам нашёл».

А материнский голос сказал:

«Возьми с собой всё до последней крошки на завтра. Дикие создания умеют прокормить себя. Ты болен, ты почти у предела сил, и утром тебе так, так понадобится этот ломоть хлеба!»

Джейми задумался. Он не особенно колебался, забирая брюки разбойника. Совесть не помешала ему воспользоваться содержимым бумажника. Он досыта набил желудок тем, что оставили для диких обитателей каньона, а ведь никто из них не грабил его и ни в чём ему не отказывал. Возможно, во всей этой зелени, которая взбиралась по стенам, стелилась и свисала гирляндами вокруг него, было достаточно еды, куда более подходящей диким созданиям, чем оставленное людьми угощение.

Но в Джейми жило нечто — то самое, что влекло его в рощи и леса, заставляло проходить несчётные мили вдоль форелевых ручьёв в детстве; жила в нём душевная порядочность и чистота. И теперь она сказала:

«Положись на случай, как полагается малый лесной народ».

Джейми снова опустился на колени, раскрошил хлеб и разломил корки. Шутливо положил последнюю корочку на язык и отправился искать дрова.

Когда решил, что запас достаточен, развёл свой костёр и, согревшись и устроившись вполне удобно, свернулся перед ним. Под голову положил руку, под руку — камень и через несколько минут крепко уснул. Он не чувствовал маленьких ящериц, пробегавших по его ногам; не видел древесной крысы, которая сидела на задних лапах и вопросительно разглядывала его, прикидывая, нет ли у него чего-нибудь, что ей хотелось бы выменять на половинку перламутровой пуговицы, принесённую за левой щекой.

Ночью жёсткая постель разбудила его раньше, чем догорел костёр. Он подбросил оставшиеся дрова, повернулся остывшим боком к огню, тёплым — к земле и снова заснул.

Утром он смочил в ручье носовой платок и вымыл лицо и руки. Потом несколько раз смачивал платок и выжимал воду над оставшимися углями, широко разбрасывая их и уничтожая всякий след огня, который мог бы распространиться. Затем, с по-прежнему ноющими ногами в ботинках, которые он так и не решился снять, двинулся дальше вниз по каньону.

Около десяти утра он встретил объездчика. Страж этого каньона был не так одинок, как объездчики в горах, но всё равно оказался приветливым. Он остановился поговорить и, невзначай оглядев Джейми, заметил его измождённую фигуру, белизну рук, кожу, тесно облегавшую худые кости лица. Он был молод, полон жизни, и в жилах его текло немало доброты.

— Моя мать говорит, что если я буду слишком долго сидеть в седле, у меня в ногах разовьётся подагра, — сказал он Джейми. — Как вы смотрите на то, чтобы несколько миль проехать на лошади, а мне дать размяться?

Джейми ответил, что если этим окажет услугу объездчику, то охотно его заменит. Но он не подумал, как лошадиный шаг отзовётся в левой стороне груди. Как ни старался он устроиться в седле поудобнее, верховая езда оказалась пыткой, которую долго выдержать было невозможно. Через милю или две ему пришлось снова идти пешком.

И всё же он был благодарен за предложение. В его сознании смутно начинала складываться мысль: мир состоит из людей добрых и дурных, себялюбивых и внимательных к другим, жестоких и сердечных. И лишь от удачи зависит, какие встретятся тебе, когда ты пустишься в великое приключение.

После встречи с объездчиком приключение Джейми растянулось в медленные мили мучений, всё на запад и юг, почти до трёх часов дня. Никто не оставил еды, и не попадалось места, где на несколько оставшихся пенни можно было что-нибудь купить. Он вышел из каньона и пошёл по дороге, которая постепенно расширилась настолько, что по ней могли двигаться лошади и повозки, изредка — автомобиль. Дорога не была ни оживлённой, ни ухоженной. И с каждым шагом идти по ней становилось труднее: его ступни уже вынесли почти всё, что могут вынести человеческие ступни, принадлежащие больному, который упорно гонит себя до последнего предела.

Около четырёх голод, затихший после вчерашнего ужина, снова принялся терзать его. Он был так истощён, что делал два-три шага в сторону, лишь бы не поднимать ногу хоть чуть-чуть выше ради небольшой неровности на дороге. Он начал понимать, что шансов найти кров на ночь почти нет. Найти еду было столь же маловероятно.

До сих пор в его приключении встречались светлые минуты, волнения, боль. Но сейчас, среди жжения в груди, огня в ботинках и общей ломоты во всём истерзанном теле, он не видел в нём ничего хорошего. Начал думать, не сможет ли вернуться в госпиталь и примут ли его обратно. Потом вспомнил о Белой Чуме, которой, по их словам, у него ещё не было, и крепко сжал губы.

Он стоял, покачиваясь на ногах, и, словно полупьяный, вглядывался в дорогу впереди, стараясь решить, не кажется ли правая колея хоть немного ровнее левой. Решив, что идти нужно по правой, он сильно качнулся и двинулся вперёд. Глаза украдкой стали искать по обе стороны дороги место, где он наконец рухнет. Он гадал: если споткнётся, упадёт и не сможет встать, если останется лежать без сознания посреди дороги, найдёт ли его кто-нибудь? И что с ним сделают, если найдут?