Джин Стрэттон-Портер – Хранитель пчёл (страница 5)

Рот его медленно приоткрылся, глаза расширились, и, сам не понимая зачем, он посмотрел поверх зданий, поверх далёкой горной гряды, в глубокую безоблачную синеву калифорнийского неба и очень учтиво произнёс:

— Благодарю Тебя, Господи.

Он не смог бы сказать, сколько времени прошло с тех пор, как он в последний раз благоговейно произносил: «Благодарю Тебя, Господи». Ему казалось, что за последние несколько лет поводов благодарить Господа было не так уж много — во всяком случае, с тех пор, как в груди поселился пожирающий огонь, слабость овладела ногами и руками, а его большие, умелые кисти стали дрожать. Не задумался он и о том, что Господь, возможно, не слишком причастен к тому, что на нём чужие брюки. Но ведь брюки были ему нужны, очень нужны; к тому же взамен этих он оставил собственные, куда более приличные на вид и несравненно более чистые. При одном взгляде на добытую одежду его чистоплотная душа содрогалась от отвращения. Он подумал: если бы тогда мог как следует разглядеть эти брюки, возможно, рискнул бы ещё день походить в форме.

Он не знал, когда Брансы вернутся к машине, а голод становился всё сильнее: теперь, когда в руке были деньги, незачем было обманывать себя, будто есть ему не хочется. Он расправил плечи и огляделся, стараясь своим необычайно чутким обонянием определить, откуда среди окружающих заведений доносится самый вкусный запах. Тут он снова вспомнил о мелочи в ладони. Поднял правую руку перед глазами и указательным пальцем левой медленно перебрал монеты. Находка так обрадовала его, что он готов был закричать, как мальчишка. Пятидесятицентовик и две монеты по двадцать пять центов составляли доллар; пяти- и десятицентовые монеты, вместе с несколькими пенни в придачу, — ещё восемьдесят семь центов.

Если заказывать с умом, решил он, главным образом кофе, а к нему немного поджаренного хлеба и бекона для подкрепления, то хотя бы ещё день он не будет целиком зависеть от милости мира. Он поблагодарил Господа за одно только ощущение мелочи в руке; теперь же, несмотря на голод и желание держаться поближе к машине, чтобы при возможности проехать ещё дальше, Джейми подумал, что неплохо бы воздать благодарность ещё раз. Снова поднял глаза к небу и на этот раз с шотландским выговором, который мог достаться ему от любого из двух дедов, произнёс вслух, прямо там, на тротуаре калифорнийского городка:

— Уж очень Ты добр ко мне, Господи!

Услышав собственную шотландскую речь, он осознал всю необычность происходящего. Джейми, который всего несколько минут назад чувствовал себя весьма обиженным судьбой, громко рассмеялся, повернулся и пошёл по улице туда, откуда сильнее всего пахло беконом и кофе.

Сидя на высоком табурете перед стойкой, поставив ноги на перекладину, он почувствовал, как чужая одежда плотно обтянула его тело, и обнаружил в заднем кармане какой-то предмет. На ощупь это могло быть что угодно, но первое предположение Джейми было: бумажник. Тогда он подумал, что раз один карман обеспечил ему по меньшей мере день жизни, стоит обследовать и остальные.

Он начал с наружного нагрудного кармана пиджака и нашёл там две дешёвые сигары. В других карманах оказались обрывки бечёвки, несколько пуговиц, грязный носовой платок, большой револьвер и горсть патронов. Во внутренних он обнаружил два письма, которыми решил заняться позже. Потом сунул руку в левый карман брюк и вынул её пустой. Наконец, чтобы закончить осмотр, потянулся к заднему карману и достал бумажник.

Это действительно был бумажник, и в нём действительно лежало несколько купюр. Тут же в Джейми проснулась шотландская осторожность. Он немало слышал о разбойниках, ловких воришках и о том, как люди присваивают чужое добро без ведома и согласия владельца. Убедившись лишь, что там есть две или три купюры, возможно, не самого мелкого достоинства, он захлопнул бумажник и убрал его обратно. Затем опёрся локтями на стойку и принялся напряжённо размышлять.

Он не был вором. Никогда им не был. Но он пустился в великое приключение, и с каждой минутой оно становилось всё более великим. Он подумал: если его маленькая мать там, возле Божьего престола, смотрит на него сверху и изо всех сил молится о его безопасности и успехе, а Господь склоняется к ней и выслушивает с любовью и снисхождением, то едва ли до сих пор всё могло складываться лучше. Всего полдня, всего одна ночь — и благодаря благословенному автомобилю, вернее, двум автомобилям, он оказался более чем за двести миль от места, откуда начал путь. А поскольку эти двести миль уводили его на север и запад, он должен был значительно приблизиться к морю.

Почему всё его существо затребовало моря в ту самую минуту, когда он поднялся на ноги и отправился в путь, Джейми не знал. У него не было времени разбираться в себе и выяснять, почему ему хочется воды — целого мира воды, чистой, нефритово-зелёной, небесно-голубой, тёмно-синей, солёной воды и пены, широких полос белоснежной пены. Ему хотелось увидеть волны, большие волны, высоко вздымающиеся у берега; а потом им овладело нелепое желание — вероятно, потому, что он пропустил утреннюю ванну, — войти в эту воду. Затем лечь на песок, греться на солнце, спать без конца и снова возвращаться в море. Может быть, при его особом недуге нужна была вовсе не кипящая вода из подземного источника. Может быть, всё дело решит холодная вода, солёная вода, морская вода.

Он так увлёкся мыслью о том, что море, возможно, сумеет сделать для него то, чего не сделали источники, что почти забыл о запахах еды вокруг. Теперь он мог позволить себе забыть о них: голодать ему не придётся. Через минуту он получит чашку кофе с густыми жирными сливками, хрустящие тосты и настоящий бекон.

Что касается денег в кармане, то он не знал, сколько именно человек, которому принадлежали эти бриджи, задолжал обществу. Однако, судя по занятию, за которым Джейми его застал, по его разговорам и уверенности, с какой он обсуждал предстоящее дело, долг мог быть немалым. Джейми чувствовал: завладев двумя револьверами и помешав этим двум зверям совершить то, что они открыто и вполне понятно собирались сделать с очевидно порядочным человеком, который долгими годами бережливости и тяжёлого труда сполна заслужил свой отдых, он приобрёл право на содержимое их карманов.

А при мысли о юной девушке и её столь же славной, добропорядочной матери Джейми охватила тошнота. Не заботясь о том, кто на него смотрит, он вытащил бумажник, широко раскрыл его и вытряхнул содержимое. В изумлённых пальцах оказалось ровно сорок девять долларов — купюрами по одному, по пять и по десять.

На этот раз он был по-настоящему ошеломлён. Потолок ресторана выглядел так неприветливо, что, даже если он невольно поднял глаза, поблагодарить забыл. В ту же минуту он принял отчаянно смелое решение: как только съест заказанный завтрак, он вымоется, купит чистое, свежее бельё, брюки и пиджак, которые будут впору и не станут вызывать отвращения, а также шляпу, в которой сможет выглядеть настолько привлекательно, насколько это для него вообще возможно.

Нравственной стороне дела он уделил совсем немного внимания. Он сорвал нападение на лагерь, ушёл от двух мужчин с их оружием. Он оказал Уильяму Брансу, его жене и дочери достаточно большую услугу, чтобы они не возражали против награды в сорок девять долларов. И всей душой, всем непрестанным мучением раны в левой стороне груди чувствовал, что Господь простит ему покупку новой, чистой одежды.

Что там сказал врач? Что он представляет собой наилучшую почву для размножения микробов? При одном взгляде на штанины ему казалось, что он — та самая фабрика, на которой микробы впервые были изобретены. Поэтому он вытянул длинные руки из рукавов насколько мог, отвернул подальше полы пиджака и принялся глотать кофе, такой горячий, что почти обжигался, есть по-настоящему хрустящий бекон и как следует подрумяненные тосты. Он расплатился, вышел на тротуар, неся при себе богатство целого монетного двора, и стал искать автомобиль Брансов.

Машина стояла там, где он её оставил. Он подошёл и заглянул в гостиничный вестибюль. Никого из Брансов не было видно, поэтому он попросил служащего показать книгу постояльцев. Найдя нужную запись, попросил передать друзьям, если они спустятся раньше его возвращения, что он пошёл побриться и купить свежую одежду.

Почему-то его очень ободряло то, что теперь не придётся признаваться Уильяму Брансу, его жене и дочери: он сломлен и измучен, он лишь жалкая развалина человека, без единого пенни в кармане, бежавшая от правительства, с чьими правилами даже не знакома, — так ничтожны были его собственные надежды на освобождение.

Уйти с государственного попечения, не имея представления ни о том, куда он направится, ни о том, что с ним будет, — прежде это не приходило ему в голову даже как самая отдалённая возможность. Теперь же, когда он это сделал, пришлось признаться себе: он не знает, считается ли дезертиром. Конечно, дезертиром он быть не мог — ведь война закончилась уже столько месяцев назад. Разумеется, существовали какие-то формальности, вероятно, уже соблюдённые, благодаря которым он оставался на учёте и под государственным попечением. И была самая слабая возможность, что однажды ему захочется получить официальные сведения о службе, за которую он удостоился наград.