Джин Стрэттон-Портер – Хранитель пчёл (страница 2)
В знак признания доблестной службы, о которой свидетельствовали две медали и планка, приколотые над раной, его отправили в Калифорнию. Надеялись, что яркое солнце, плоды, чистый солёный воздух, вечное лето благодатного края принесут исцеление, которого не сумели добиться врачи. Ему предоставили лучшее место, куда только можно было послать человека в его состоянии. Горный курорт Эрроухед-Спрингс, расположенный высоко на горе, среди деревьев, кустарников и лиан, свойственных этим местам, там, где воздух благоухал цветами и был полон птичьего пения, правительство превратило в большой госпиталь. Выбрали его потому, что здесь сама Природа выводила на поверхность поток обжигающей воды — такой горячей, что в неё невозможно было опустить руку. Она бурлила, поднимаясь из какой-то подземной полости, где неугасимое пламя, вечно горящее в сердце земли, раскалялось докрасна; из года в год вода выходила оттуда с запахом серы, насыщенная множеством минеральных веществ и неизменно горячая. Воду источников подвели в госпиталь, и все её целебные свойства направили на лечение людей, которым, как Джейми МакФарланду, предстояло исцелиться от упорных ран, прежде чем вернуться домой и вновь занять своё место в жизни страны.
Пока он в то утро с трудом поднимался в гору, по щекам струился пот. Колени подгибались, бледные руки хватались за каждое дерево или куст, обещавшие опору, а Джеймс МакФарланд думал. Думал напряжённо и быстро. Он спрашивал себя: если год у этих кипящих минеральных источников не принёс ни малейшего облегчения, сумеет ли следующий год сделать то, чего не сделал первый? Не стал ли он слабее, не осталось ли в нём меньше мужской силы, чем год назад? Сколько ещё правительство будет держать его у источников, вода которых ему не помогает? Он знал, как горько по всей стране осуждают тех, кому поручено заботиться о вернувшихся солдатах. Знал о бюрократической волоките, о взяточничестве, о медлительности, с которой мальчики получали необходимое им лечение, хотя предоставить его следовало с той же поспешностью, с какой их отправляли навстречу смертельной опасности. Он знал, что почти каждый раненый носит из-за этого горечь в сердце. В его собственном сердце она была особенно острой. Столько недель пропало впустую. Столько месяцев прошло, прежде чем решили, что делать, как делать и где делать. После заключения мира слишком многое считали само собой разумеющимся и слишком мало делали как следует.
Во время вынужденных остановок он снова и снова поднимал глаза к небу. Стоило ему взглянуть туда, как и мысли устремлялись ввысь; порой в то утро они почти достигали подножия Божьего престола. Он понимал, что отдал бы всё на свете, лишь бы вернуться домой, опуститься на колени перед матерью, положить голову ей на колени и прибегнуть к единственному средству, которого ещё не испробовал: просто, по старинке, попросить у Бога помощи, которой не смог получить от людей.
Наконец он добрался до пальм и роз, мушмулы и апельсиновых деревьев, до склонов, покрытых виноградниками, — туда, где начинались возделанные земли, кормившие обитателей горной вершины. На сады, отягчённые цветением, он смотрел почти с отвращением. Он так устал. Воздух был до дурноты сладок от пронзительного, неотступного благоухания. Он с раздражением думал, как хорошо было бы найти хоть одно место, где глаза могли бы отдохнуть, где кроваво-красная вспышка не будила бы горьких воспоминаний. Но вокруг камней на склоне, возле возделанных клочков земли, на которых росло каждое дерево, всё так же упрямо полыхало пламя «индейского воина». Наконец он дотащился до подъездной дорожки, поднялся по ступеням перед входом и сделал то, чего обычно не делал.
Вся территория и боковые веранды были предоставлены больным, но раненым солдатам не полагалось разваливаться на плетёных диванах возле главных дверей. Как раз сбоку от входа, под широким окном, стоял диван — первое место, где можно было прилечь. Поднимаясь по ступеням, он мельком взглянул на несколько незнакомых автомобилей, затем направился прямо к дивану и вытянулся на нём. Некоторое время он лежал, не сознавая ничего вокруг.
Поначалу голоса по ту сторону окна оставались для него просто голосами. Но постепенно сердце успокоилось, жжение в груди ослабло, утомлённые руки и ноги расслабились, и он понял: по списку зачитывают одно имя за другим; за каждым именем стоит человек, чьё состояние обсуждают и чью дальнейшую судьбу сейчас решают. И всё же он не сообразил, что после фамилий на «Джей», «Кей» и «Эл» скоро дойдёт очередь до «Эм». Он так долго прожил в госпитале, так привык к своей комнате, к сёстрам, к распорядку и знакомым товарищам, что это место стало ему домом — единственным домом на земле. Все были добры к нему. Ему не в чем было упрекнуть ни врачей, ни сестёр. Они сделали всё, что могли, и он тоже сделал всё, что мог; но факт оставался фактом: лучше ему не становилось, а в последнее время появились сомнения, не ухудшилось ли его состояние по сравнению с тем, в каком он сюда прибыл. И вдруг, словно неожиданный удар, отчётливо прозвучало его собственное имя — тем холодным, безличным тоном, каким деловые люди обсуждают деловой вопрос, заботясь лишь о наибольшем благе для наибольшего числа людей. Он не помнил, чтобы когда-нибудь слышал своё имя произнесённым именно так. Ему показалось, что он уже не человек, а всего лишь предмет. И тут он понял: обсуждают, куда этот предмет деть. Он услышал, где поступил на службу, где воевал, какие получил награды, услышал описание своих ран — всё это произносилось так монотонно, что стало ясно: кто-то бубнит, читая записи из книги. Затем другой, более оживлённый голос спросил:
— Как давно МакФарланд здесь?
Ответ был:
— Немногим больше года.
Последовал новый вопрос:
— Источники ему помогли? Ему лучше?
И ответ:
— Скорее хуже. Рана очень упорная и, несмотря на все наши усилия, не заживает.
Пот, выступивший от тяжёлого подъёма, уже высох на теле Джейми, но после следующего вопроса его снова бросило в испарину.
— У него туберкулёз?
— Нет. Пока нет. Но он в таком состоянии, что туберкулёз может развиться в любую минуту. Более благоприятную почву трудно себе представить.
Джейми МакФарланд сидел, вцепившись в колени, облизывал пересохшие губы и ждал приговора. Тот прозвучал в нескольких словах:
— Отправьте его в Кэмп-Керни.
На мгновение перед глазами слушавшего вспыхнул красный цвет «индейского воина», и всё вокруг стало красным. На мгновение жгучий гнев опалил его тело, восставая против этого решения. Он слышал, как они сказали: туберкулёза у него нет, но он представляет собой благоприятную почву для страшной болезни. И теперь они собирались отправить его туда, где каждый либо уже страдал этим недугом, либо подошёл к нему так близко, что его послали рисковать заражением, — как собирались поступить и с ним. Это нечестно! Это несправедливо! Он записался в армию одним из первых, с готовностью. Его не призывали. Он сражался до предела своих сил. Безропотно принимал всё, что выпадало на его долю. Медали на груди свидетельствовали о его отваге. Он войдёт в эту комнату и скажет врачам, что думает о них и об их бессердечном решении.
Он попытался подняться и обнаружил, что слишком слаб, чтобы устоять на ногах. И тут услышал, как врач, зачитывавший имена, вступился за него:
— Мне трудно признать справедливым решение отправить человека с заслугами МакФарланда, да ещё при такой восприимчивости к болезни, туда, где, как мы сами признаём, содержатся туберкулёзные больные.
Другой голос ответил:
— Если после года здесь ему стало хуже, на что надеяться ещё через год? Разве что он будет занимать место человека с более крепким организмом, который мог бы поступить сюда и выздороветь, получив ту же возможность, какую получил МакФарланд.
Перед холодной справедливостью этих слов Джейми МакФарланд опустился на диван и откинулся на подушку. Сколько он так пролежал, он не знал. Знал лишь, что за окном по-прежнему звучат голоса, что людям выносят приговоры, что безнадёжных отправляют туда, где, как ему казалось, не оставалось никакой надежды, а тем, кто ещё имел шанс, дают наилучшую возможность поправиться. И это было честно; это было справедливо. Но он происходил от шотландцев, родился с жаждой борьбы в крови и с вечной, неизменной любовью к горам и звёздам, к небу и морю, к людям. И он решил, что больше не будет принадлежать ни одному человеку и ни одному правительству. Он был одинок и никому не нужен. Он станет сам себе хозяином. Если ему суждено умереть, зачем умирать в Кэмп-Керни, где страшнейшая из болезней, терзающих человечество, грызёт грудь каждого обречённого?
Не дав себе времени всё обдумать, совершенно ни к чему не приготовившись, Джеймс Льюис МакФарланд протянул руку и ухватился за подоконник, другой взялся за подлокотник дивана и поднялся. Он вернулся к дороге, повернул направо — на север — и медленными, осторожными шагами начал своё Великое Приключение.
Глава 2. Великое приключение
Для одного великое приключение — охота на белых гиппопотамов в Африке, для другого — хотя бы на час стать хозяином собственной души. Джейми МакФарланд, годами беспрекословно выполнявший приказы начальства, испытывал какое-то пьянящее чувство оттого, что теперь мог выпрямиться во весь рост и впервые сам решить, куда отправиться искать счастья — на север или на юг. Почему он выбрал север, он и сам не знал; вероятно, потому, что в ту сторону дорога шла под уклон, а подъём в гору оказался ему не по силам. Так он и двинулся на север, вниз по склону. Шёл очень медленно, всё поглядывал на небо, на деревья, и ему казалось, что аромат цветущих апельсиновых садов, лимонов и мушмулы, мимо которых он проходил, уже не так тяжёл, а воздух становится бодрее. Он задумался: удастся ли когда-нибудь добраться до моря? Не прибавит ли ему сил воздух, крепко настоянный на соли? У дороги он подобрал палку и стал опираться на неё, как на трость. Через некоторое время дошёл до перекрёстка и остановился, внимательно изучая все три дороги: теперь он волен был выбрать любую. Поистине, от такого приключения кружилась голова!