Джин Стрэттон-Портер – Хранитель пчёл (страница 13)
— Про него ты мне много нового не расскажешь. Сколько раз мне приходилось вести его вверх по задней дорожке, доводить до дивана и доставать нашатырный спирт, когда уже казалось: не вытащить. Он так страдал, что пот стекал по лицу и капал с кончика носа — медленно, по одной капле, прямо на рубашку: кап! кап! Уж я всем скажу, это довольно страшно! Если ему снова будет так плохо, может, лучше уж умереть.
От непринуждённого тона этих слов Джейми отшатнулся на скамье и пристально посмотрел на спокойное маленькое лицо. Ему казалось, что этот ребёнок обожает Пчелиного Мастера. Теперь же он словно оказался перед маленьким язычником, который никого не обожает и даже толком не понимает, что означает это слово.
И всё-таки в объяснении, как надо насвистывать «Горянку Мэри», такое понимание несомненно было. Джейми прищурился, долго смотрел на Маленького Скаута и наконец осторожно сказал:
— Я думал, ты его любишь.
— Люблю? А ну, смотри!
Перед глазами Джейми появилась грязная правая рука. Левая, словно лезвие ножа, резко опустилась поперёк запястья. Пальцы правой руки медленно раскрылись и снова сжались.
— Она мне нужна для моих дел. Без неё не поскачешь на Королеве, не станешь предводителем скаутов, не погребёшь в каноэ, не будешь товарищем Пчелиного Мастера. Но если бы от этого перестало болеть у него в боку, я бы отдал её ему — вот так!
В выразительной пантомиме правая рука была отсечена и отброшена.
У Джейми в горле поднялся огромный ком, едва не задушивший его.
Маленький Скаут встал на одну ногу, другую поставил на скамью, обхватил согнутое колено грязными руками и наклонился к Джейми.
— Кажется, ты меня не так понял.
Эти слова донеслись до его изумлённого слуха. Потом поза внезапно изменилась, и Джейми почувствовал рядом маленькое тело. Голова придвинулась опасно близко к ране, оставлявшей красные пятна на груди. Одна маленькая исцарапанная рука легла на его руку, лицо поднялось к нему, и тихий, мягкий, необычайно нежный голос спросил:
— Ты знаешь, какой красивой может быть смерть?
Пожалуй, это поразило Джейми сильнее всего. Он не думал о Смерти как о чём-то прекрасном, хотя день и ночь видел её рядом с другими людьми на протяжении стольких лет, что не хотелось считать. В собственном случае и двух лет было достаточно. Ответить он не смог, только покачал головой.
— Вот и я не знал. Совсем ничего об этом не знал. А Нанетта знала. Нанетта — моя старшая сестра. Ей ужасно не повезло.
На озере, куда мы ездили прошлым летом, утонул человек. На следующий день Нанетта играла на берегу с другими детьми и наткнулась прямо на него, когда его только что вытащили из воды. Он пролежал там довольно долго, и черепахи над ним уж потрудились.
Она пришла домой, и мама сказала, что у неё истерика. И потом по ночам, во сне, это всё продолжалось, пока мне самому почти не стало видно то, что видела она.
А недавно мамина старенькая тётя Бет ушла на Небо. Сначала мама сказала, что нам нельзя пойти проститься. Она ушла ночью, понимаешь, во сне, сложив руки на груди, с самой странной маленькой таинственной улыбкой на лице. Будто знала прекрасный секрет, которым очень хотелось поделиться, и улыбалась, пока решала, рассказывать или нет.
Папа сказал: может, хорошо будет нас пустить. Может, Нанетта увидит что-нибудь такое, отчего ей станет легче. Нанетта не хотела идти, но после папиных слов мама заставила. Мы пошли после обеда, когда вернулись из школы. Мама нас вымыла, надела на нас воскресную одежду, а папа повёз на машине. И прямо у входной двери началась красота.
Там был большой венок, почти на всю дверь. Сначала маленькие синие незабудки, фиалки и гелиотроп, потом белые гиацинты, золотистые и синие, веточки лилового вереска, белые розы и бледно-розовые. А внизу, где его перевязали лиловым шифоном, свисавшим до самого пола крыльца, — самые чудесные белые лилии. Ничего красивее мне никогда не встречалось.
Маленькое лицо поднялось к Джейми.
— А ты видел когда-нибудь что-нибудь такое красивое?
Джейми покачал головой.
— В гостиной, где тётя Бет сидела в кресле на колёсах всё время, сколько я её помню, всюду были цветы. Их прислали все наши родные, все соседи, её церковь и даже люди, о которых мы никогда не слышали. Потому что все любили тётю Бет.
Мама говорила, что она самая большая маленькая лгунья на свете. В те дни, когда было видно, как её скручивает от боли, она смотрела прямо тебе в глаза и говорила, что ей лучше. Ей всегда было лучше.
И дом у неё был самый удивительный. Ни разу не случалось прийти, чтобы она откуда-нибудь не достала печенье с конфетой сверху или красные мятные палочки. И изюм у неё всегда был самый лучший. Ах, такого изюма ты никогда не пробовал! А иногда воздушная кукуруза или пончики. И в последний раз — такие пряные имбирные пряники! Они пахли так, как звучит география Индии!
Мы прошли в спальню тёти Бет. На кровати было лиловое атласное покрывало, а она лежала на подушке. Волосы мягкие, волнистые; у неё был большой валик волос, светло-каштановых. Ей было восемьдесят семь, а седого волоска на голове почти не найти. Они лежали мягкими шелковистыми витками и так красиво вились.
И Смерть её заколдовала. На лице ни единой морщинки, шея округлая, губы улыбаются. Ах, какая она была красавица! Платье — будто выкроено из мягких серых облаков, а на рукавах и спереди всё кружево, тонкое, как паутинка. На запястьях оно завязывалось маленькими задорными бантиками.
Нанетта стояла, смотрела, всё подбиралась ближе и ближе, смотрела, смотрела, а потом схватила меня и сказала:
«А я думала, она будет как тот человек!»
И тогда папа и все мы впервые поняли: Нанетта думала, будто все умершие люди на свете выглядят как тот мужчина, который пролежал в воде среди черепах и всего прочего. Уж скажу тебе, как же мы обрадовались, что привезли её посмотреть на тётю Бет!
Она была такой красивой, что Нанетте захотелось развязать ленточки на рукавах и завязать по-своему. И мне тоже захотелось что-нибудь для неё сделать. Я спросил, что можно, и мне разрешили надеть на неё туфли.
Они отвернули кружевное покрывало на лиловой подкладке, и мне досталось надеть ей на ноги маленькие серые туфельки с белым мехом. Самые хорошенькие туфельки! Потом я поправил ей юбки — серую атласную нижнюю и кружевное платье. Нанетта поправила рукава, мы её укрыли, поцеловали на прощание и ушли. И теперь нас больше не напугаешь тем, что кто-то умер!
С тех пор Нанетта ни разу не вскакивала ночью. Ни разу. Теперь мы знаем, что смерть бывает разная.
Бывает, у тебя злое сердце, ты говоришь неправду, берёшь чужое, играешь с Богом нечестно и не уважаешь своё государство. Конечно, если внутри у тебя такое, не будешь хорошо выглядеть ни живым, ни мёртвым.
А ещё бывают несчастные случаи, которые могут произойти с каждым. Долго пролежать в воде, да ещё с черепахами, — одно дело. Или сгореть в пожаре, или погибнуть от взрыва на фабрике. Тут уж просто беда.
Но если тебе удаётся умереть дома — только тихонько уснуть ночью в собственной постели, так тихо, что руки даже не сдвинутся с груди, а когда увидишь Бога, на лице появится маленькая ласковая улыбка… Ух! Держу пари, Бог и все ангелы ужасно обрадовались тёте Бет, когда она вошла, такая стройная, прямая и молодая, в своём мягком облачном платье!
Нанетта вложила ей в руки незабудки, пармские фиалки и гелиотроп, когда как следует завязала рукава. Если тётя Бет всё ещё держала их, когда пришла на Небо, вокруг неё всюду пахло цветами.
Никому из нас не хотелось, чтобы она уходила. Всем нравилось ухаживать за ней. Всем нравилось приносить ей фрукты, цветы, книги и газеты. Каждый из нас приберегал для неё все смешные истории, какие только попадались. И всё-таки, когда она ушла, мы все в каком-то смысле обрадовались. Потому что кости у неё, наверное, болели, и она не могла говорить правду, когда всегда уверяла, что ей лучше: иногда всё-таки приходилось сдаваться и вызывать врача, как бы она этого ни ненавидела.
Маленький Скаут поднялся и решительно развёл руками.
— Теперь, после моего рассказа, ты можешь представить, как выглядел бы Пчелиный Мастер, если бы Бог решил, что ему пора уснуть ночью. И больше не было бы боли в боку, и пот не капал бы с носа.
Держу пари, все арфы и все трубы на Небе загремели бы: «Бум! Бум!» — и все ангелы слетелись бы к воротам, если бы Пчелиный Мастер вошёл! Держу пари, сам Бог встал бы, когда Пчелиный Мастер, такой прямой и высокий, подошёл бы отдать Ему честь. Потому что когда-то, где-то он был на войне. У него замечательная форма, и он так лихо отдаёт честь!
Он был солдатом. И держу пари, ты тоже был солдатом: выглядишь как солдат и двигаешься как солдат. По-моему, ужасно скверно, что ты не в форме. Я прямо обожаю военную форму!
И тут рот Джейми приоткрылся, а глаза расширились.
Назад, в его сторону, вытянулась предостерегающая рука. До ушей донеслось шипящее «тс-с», призывавшее к тишине. Мягко ступая, шаг за шагом, выставив одну руку для равновесия, а другую отведя назад в знак предупреждения, Маленький Скаут крался по дорожке вперёд в полуприседе, не отрывая глаз от чего-то впереди.
Джейми наклонился, чтобы проследить направление взгляда, и увидел большого шмеля, карабкавшегося по лепестку у входа в цветочную трубу. Маленький Скаут отмерил нужное расстояние, пригнулся — и вдруг, быстрее, чем Джейми успел понять происходящее, струйка слюны полетела прямо в шмеля и сбила его с опоры.