Джин Стрэттон-Портер – Хранитель пчёл (страница 12)

— А пчёлы тебя не трогают?

И снова ответил:

— Не знаю. У меня нет опыта.

Ребёнок понимающе хихикнул.

— У меня тоже не было — пока не появился. С первого раза, как мне попались на глаза его белая голова и всё, что пряталось у него глубоко в глазах, я тут торчу. А когда он разрешил мне стать его товарищем и помогать с пчёлами, опыта ещё не было. Вот однажды утром и случился поход туда, по восточной стороне, проверить, тронут они меня или нет. Потом мы всегда считали, что тут была ошибка. От меня пахло не так.

Джейми прикусил губу и с усилием сглотнул. По правде говоря, от стоявшего перед ним ребёнка сильнее всего пахло лошадью, а запах собаки лишь ненамного уступал ему. С обоими смешивались отчётливые нотки белых лилий и лука. Это сочетание странным образом действовало на тонкое обоняние Джейми. Ещё недавно глаза жгло от жалости к себе, а сейчас ему хотелось расхохотаться во весь голос. И, собственно, никаких причин не смеяться не было.

Ребёнок, совершенно не подозревавший о его мыслях, серьёзно продолжал:

— От меня пахло не так. Понимаешь, у пчелы вместо носа обонятельные ямки. Они на двух маленьких трубочках, которые торчат там, где был бы нос, если бы это была не пчела. И у каждой рабочей пчелы — это те, которые всю работу в улье делают, — у каждой рабочей пчелы пять тысяч таких ямок. Но рабочая пчела самцу и в подмётки не годится. У самца их тридцать семь тысяч восемьсот, чтобы уж наверняка не пропустить запах матки, когда он отправится за ней ухаживать. Так что, если бы ко мне приблизился самец, с моим лошадиным и собачьим духом мне бы здорово повезло! Вот в чём была вся беда: от меня пахло не так.

Пчелиный Мастер сказал, что запах слишком резкий. До этого были и поездка на Королеве, и игры с маминой собакой. Когда мы с Дружком возимся, то он сверху, то я, и от меня несло собакой, лошадью и всякими такими вещами, которых пчёлы не любят. Пчелиный Мастер всегда говорил: подумай он сам как следует, этого бы не случилось. Он всё переживал, а для меня это было не так уж страшно. Полезно знать тошно-тошно, во что суёшься. А потом, если считаешь, что выдержишь, скорее всего, и выдержишь.

В общем, я говорю: пойду перед ульями восточного ряда, как ходит Пчелиный Мастер, наполню поилки, посмотрю, нет ли пчелиного воровства, довольны ли матки и откладывают ли по нескольку миллионов яиц. Иду себе потихоньку, и вдруг откуда ни возьмись большая рабочая пчела — прямо над головой: ж-ж-ж! А за ней ещё две или три. Они между мной и Мастером, а срезать путь через цветы не хочется: он насчёт цветов едва ли не самый строгий человек из всех, кого Бог создал. И непонятно, как удрать к своей базе: у меня-то всего два глаза, а у каждой из них, может, по шесть тысяч с каждой стороны головы.

Тут Пчелиный Мастер кричит:

«Беги зигзагом!»

Хорошо бы, скажи он это по-испански, по-французски или ещё как-нибудь. Но говорить по-английски при его пчёлах было совершенно бесполезно: они понимали его ничуть не хуже меня! Я изо всех сил пытаюсь сделать, как он велит. Только я — зиг, и эта проклятая пчела тоже — зиг. Я прыгну в сторону, чтобы сделать заг, а она уже сделала заг чуточку раньше. Ну и, понятно, всё время мы друг другу мешали. Слушай, а тебя когда-нибудь Чёрный Немец жалил?

Лицо Джейми на мгновение потемнело. Потом он посмотрел на живое маленькое лицо перед собой и, дав этой минуте пройти, тихо ответил:

— Пчелиным жалом — нет. Но в детстве мне несколько раз доставалось от ос и шершней в полях и лесах. Общее представление у меня есть.

— Вряд ли, — сказал ребёнок. — Вряд ли у кого-нибудь из шестиногих мастеров жалить найдётся такое острое, длинное и всегда готовое к делу жало, как у чёрной немецкой пчелы. Вот те на! Они могут до самой печёнки пронять. А уж когда штуки три возьмутся за затылок, за уши да за мышцы на руках — ох, братцы!

Обе руки сжались в кулаки, потом раскрылись и широко разлетелись в стороны.

— Когда мне наконец удалось добраться до Пчелиного Мастера, меня трясло, будто в ознобе. И держу пари: из солёной воды, которая текла по моему лицу, можно было получить целую суповую ложку соли. Потому что Пчелиный Мастер говорит: в каждом ведре морской воды три с половиной процента соли. Но ставлю четвертак, что во мне её больше. Хоть помри — не удалось бы удержать свою солёную воду.

Мастер сказал, что дело скверное, крепко прижал меня и соскоблил жала: так и надо, потому что, если вытаскивать, будет хуже. Потом направил шланг на глинистое место, намешал прохладной грязи и наложил её на укусы. И сказал, что его самого надо бы хорошенько пнуть за то, что пустил меня к пчёлам с таким собачьим и лошадиным запахом.

Я вытираю глаза и говорю: наверно, в этом всё дело. Надо было надеть его старую пасечную куртку, натереть голову лилиями, а штаны — душистыми гвоздиками. Вот я и иду на заднюю веранду, беру его куртку. Когда начинаю надевать, он спрашивает, что это я собираюсь делать. Я говорю: исправлю свой запах и «попробую, попробую ещё раз».

Он просто сидел и смотрел. Я никогда не видел таких больших и тёмных глаз, и даже когда ему было больнее всего, лицо не становилось таким белым. А потом он совсем тихо, так, что еле слышно, прошептал:

«Ради Бога, Маленький Скаут, неужели ты снова пойдёшь?»

А я говорю:

«Бог тут ни при чём. Это между мной и тобой. И я пойду!»

Застёгиваю куртку, иду к гвоздикам и чуть ли не катаюсь по ним. Может, с гвоздиками вышло грубее, чем Мастеру хотелось бы. Но если тебя хоть раз ужалит Чёрный Немец, поймёшь, почему мне было так важно набрать побольше пряного запаха. Потом я раздавил самую душистую лилию, какую только можно было найти, и натёр ею все волосы. И пошёл по восточной дорожке.

Для начала решил попробовать итальянских пчёл. Они гораздо порядочнее немцев. Свистеть у меня не очень получается, но «Горянку Мэри» я высвистывал как мог. Шёл мягко, спокойно; кажется, последняя лилия ещё была у меня в руках. И всё время сохранял спокойствие: возле пчёл обязательно надо быть спокойным, никакой грубости они не терпят. Хотя нельзя сказать, чтобы уверенность прямо так из меня сочилась.

Я остановился у входа к каждому итальянцу, и никто мне ничего не сделал. Значит, Мастер был прав. Мне досталось из-за неправильного запаха. Поэтому перед Чёрными Немцами я ещё немного размял лилию, подошёл, встал перед ними и сосчитал до десяти. Потом дважды вызвал их: ну-ка, выходите и жальте!

Они немного повозились, две подлетели совсем близко. Но когда почуяли сильный цветочный запах, снова улетели. Как ни крути, а я их не испугался. И когда вернулся к Пчелиному Мастеру, он поднял меня на руки и сказал: дай бы ему Бог дожить до дня, когда его маленькая Мэри показала бы такую же отвагу! И обнял так крепко, что чуть все кости не затрещали. И в первый раз поцеловал меня.

С тех пор и полдюжины поцелуев не набралось. Можешь поверить, он не любитель нежностей! И тогда он сказал, что я могу стать его товарищем и помогать с пчёлами. Уж поверь: прежде чем Пчелиный Мастер расщедрится, придётся встать на ноги, сделать что-нибудь стоящее и размешать свой мыслительный котёл абсолюточно до самого дна!

Его куртка висит на задней веранде, а цветов в саду полно. В любое время захочешь узнать, как пчёлы относятся к твоей душе, — всё выяснится быстро, вместе с военным налогом. Только вот что я тебе скажу, ох, братцы! Прежде чем подходить к ульям Чёрных Немцев, исправь свой запах!

— Но как мне его исправить? — спросил Джейми.

— Для начала я покажу нужную куртку. Надень её, потом сунь голову в душистые гвоздики и хорошенько повози ею, как я. Потом возьми белую лилию, раздави и натри ею руки. И ещё, пожалуй, сходи к водяному крану, там есть сырое место, нарви пригоршню мяты и натри ею все штаны.

Что бы ни случилось, не робей! И лучше насвистывай правильную мелодию. Можешь тихо и неторопливо свистеть «Горянку Мэри»? Пчёлы её больше всего любят. Её звали Мэри. И если получится насвистывать совсем мягко, спокойно, с большой любовью, с большой нежностью и с большой тоской, если удастся всё это передать как надо, — ты ведь примерно его роста, — пчёлы, может, и не заметят разницы.

Нет, наверно, всё-таки заметят. Ты, пожалуй, никогда и не слыхал, какие у пчёл глаза. У рабочей, которая за тобой погонится, их по шесть тысяч с каждой стороны головы. А у самца — это опять из-за матки, когда она летит чуть ли не до самого Неба, выше птиц и всего прочего, — у самца по тринадцать тысяч глаз с каждой стороны головы. Так что уж будь уверен: если кто-нибудь тобой заинтересуется, он увидит, что голова у тебя не белая. Все пчёлы заметят, что нет белой головы Пчелиного Мастера. Он всегда ходил без шляпы. И бороды его им будет не хватать, и больших тёмных глаз. Правда, он удивительный?

— Да. По тем нескольким минутам, что я его видел, по его дому, библиотеке и занятию мне кажется, что он действительно удивительный человек.

— Он такое чудо, какого больше нигде нет, — сказал ребёнок, снова широко взмахнув руками вниз и в стороны — жестом, к которому Джейми уже начал привыкать.

Затем внезапно спросил:

— Он был ужасно болен?

Джейми посмотрел в широко раскрытые, понимающие глаза и не подумал ни солгать, ни уклониться.

— Да. Он был самым больным человеком из всех, кого я видел. А больных мне довелось повидать немало!