Джин Стрэттон-Портер – Хранитель пчёл (страница 10)

Джейми всматривался и никак не мог объяснить себе эту разницу. Может быть, всё дело в окружении, в белёной ограде и причудливой веранде под покатой крышей. Может быть, в особенном оттенке краски, покрывавшей дерево. Может быть, в редких лианах, душистых кустарниках, ярких цветах, которые взбирались повсюду без малейшего намёка на порядок и строгую расстановку.

Как бы то ни было, этот дом в тени высоких эвкалиптов и кружевных жакаранд, окружённый пёстрым ковром волшебной цветочной синевы, обладал — другого выражения Джейми не находил — приветливым лицом. Он казался живым существом и словно улыбался, радушно приглашая войти.

Потом Джейми посмотрел дальше, на сверкающую синеву моря и такую же синеву неба, а затем поднял взгляд ещё выше. Он стоял, глубоко задумавшись, и, прежде чем осознал, что делает, повторил на отцовский лад слова, произнесённые несколько дней назад:

— Уж очень Ты добр ко мне, Господи!

Затем сквозь повлажневшие глаза улыбнулся дому и вошёл, внимательно отметив сиденья по сторонам веранды и нежные лианы, пущенные над ней. Посмотрел на ковры и решил, что они персидские, старинные и дорогие. В коврах он не разбирался. Зато понимал, что мебель старинная и бесценная. С удовольствием провёл пальцами по палисандру и красному дереву — старым, отполированным долгим употреблением вещам, которые когда-то давно создали мастера своего дела за далёкими морями.

Книжные шкафы, поднимавшиеся почти по всему периметру комнаты от пола до потолка, на некоторое время удержали его внимание. Потом он остановился перед открытым письменным бюро. Перо хозяина стояло в маленькой роговой подставке, наполненной дробью, а на письменной подкладке лежали листы незаконченного письма.

С деликатностью, присущей истинному шотландскому джентльмену, Джейми взял листы, приподнял подкладку, положил письмо текстом вниз на красное дерево бюро и вернул подкладку на место. До возвращения Пчелиного Мастера письмо останется там нетронутым.

Затем его взгляд перешёл к шкафчику над бюро. До сих пор ему попадались имена, известные в литературе с давних времён, но каждый том в этом небольшом шкафчике, казалось, либо целиком посвящался пчёлам, либо каким-то образом касался их. В какой-то момент Джейми поднял руку, чтобы открыть дверцу. Вероятно, сама её тяжесть напомнила ему: лучше отдохнуть ещё несколько дней, прежде чем браться за дело, которое может закончиться скоро, а может и затянуться.

Он внимательно осмотрел соседнюю спальню, отмечая её опрятность, строгий порядок, тонкую красоту офортов и гравюр, редкие книги, лежавшие то здесь, то там, сдержанное изящество обстановки.

Потом прошёл обратно через кухню и заднюю веранду и вышел на открытое послеполуденное солнце. Он был достаточно худ и достаточно продрог, чтобы любить его тепло.

Стоя там и глядя через сад на море, он думал, что перед ним самая прекрасная картина из всех, какие ему доводилось видеть.

Сад занимал два акра на склоне Сьерра-Мадре, там, где горы встречаются с Тихим океаном. Грубая дорожка из камней, собранных на склоне, ступенями спускалась к пляжу. Здесь стояла пергола, густо увитая виноградом, которому давали разрастаться, как в садах Востока. Но вперемешку с ним щедро росли глицинии и клематисы, розы и другие вьющиеся растения, названий, привычек и цветения которых Джейми не знал.

По обе стороны, то возле резко выступавших больших камней, то на крошечных плодородных площадках, то на пологих склонах, росли все плодовые деревья, которым так хорошо в калифорнийской земле и под калифорнийским солнцем: мушмула и инжир, апельсины и лимоны, сливы и персики, груши и нектарины, финиковые пальмы и грейпфруты — лишь по одному или два дерева каждого вида. Между ними и под ними были небольшие ухоженные овощные грядки.

На полпути вниз вдоль дорожки взгляд Джейми привлекла яркая багрово-красная полоса: буйно разросшиеся, подвязанные к колышкам томатные кусты поднимали огромные плоды, некоторые уже лопались от спелости. А справа и слева повсюду были кусты, кустарники, лианы, цветы, цветы и ещё цветы. Почти каждый из них Джейми узнавал, а потому знал: это те милые старомодные цветы, которые выращивали его мать и бабушка.

Белоснежные лилии благодаря тёплой земле и ласковому солнцу зацветали здесь, не достигнув ещё той высоты, на которой раскрывались в холодных садах Востока: разница составляла два, а то и три фута. Вокруг них ковром стелились душистые гвоздики, придававшие свежему солёному воздуху пряную сладость; росли резеда и гелиотроп, незабудки и барвинок с огромными синими цветками, каких Джейми никогда прежде не видел. Целый мир цветов и плодов.

С обеих сторон непрерывно тянулся ровный низкий гул миллионов рабочих пчёл. Их жилища были не похожи на некрасивые плоские ящики бесчисленных пасек, встречавшихся ему в дороге. Каждый улей стоял отдельно, на низкой платформе над землёй, и был покрыт округлой, заострённой вверху крышей. Это придавало ульям красоту, своеобразие и удивительную уместность в этом саду.

Приглядевшись, Джейми обнаружил, что каждый улей стоит среди барвинка, синего, как небо. Затем увидел за ульями ограды, превратившиеся в сплошную стену нежной голубизны плюмбаго. А выше, одна за другой, огромные кружевные жакаранды поднимали к небесам синие облака.

И тогда он понял: перед ульями, вокруг них и возле них простирался целый мир синевы. Синие фиалки, гелиотроп, незабудки, синие вербены, синие лилии, живокость, колокольчики, флоксы, синий вербенник — синее и ещё синее.

Мимо головы и лица, привлечённые красными и другими яркими цветами возле дома, стремительно проносились колибри с драгоценно сверкающими горлышками и головками. Но пчёлы жили в мире, который был весь синим. Казалось, синие цветы особенно любили подбираться к белым ульям, обвивать их, цепляться за них, цвести над ними.

Отдельно, возле задней дорожки, Джейми заметил несколько больших ульев. Когда он впервые пройдёт через весь сад, выйдет за калитку и пересечёт полоску песка, ему придётся миновать их всего в нескольких футах. За песком, в большой бухте, океан накатывал на берег и отступал — мягко, нежно, с тихой, журчащей песней, лучше которой ничто на свете не могло убаюкать усталого человека.

Медленно, на неверных ногах, Джейми прошёл вдоль задней стороны дома. Под жакарандой с восточной стороны он увидел удивительно привлекательную скамью. Подошёл и сел как раз там, где ветви бросали пятнистую тень ему на голову, а худое тело оставалось вытянутым на солнце.

Он сидел и пытался думать. И оттого, что небо было так прекрасно, море так прекрасно, а сад прекрасен до боли, к нему вернулась старая мысль, которую он таскал за собой последние два года: сколько ещё? Сколько времени ему вообще осталось? Как скоро небо утратит для него свою вечную незыблемость, а море перестанет улыбаться? Лица цветов, пение птиц, гудение пчёл и стрекот сверчков — как скоро всё это для него закончится?

Он слишком тяжело испытал себя, был слишком измучен и перенапряжён дорогой, чтобы питать большие надежды. Всё, что касалось его самого, казалось мрачнее, чем когда-либо. На повязках, снятых перед купанием, остались яркие пятна — новое свидетельство воспалённых ран, упорно не желавших заживать.

В тот день собственное положение представлялось Джейми ещё безнадёжнее, чем в минуту, когда он, охваченный горячим протестом, поднялся и покинул государственное попечение. Но горькая насмешка заключалась в том, что именно тогда, когда его личные дела едва ли могли стать хуже, он совершенно случайно оказался в одном из прекраснейших уголков, какими только может похвастаться земля.

Не так уж много мест, где любовь и мастерство создают маленький дом с приветливым лицом. Не так уж много мест, где любовь и здравый смысл создают сад, наполовину из диких растений, наполовину из милых старинных цветов, развивавшихся без скрещивания, удобрений и прочих ухищрений, благодаря которым растения становятся такими буйными и огромными, что трудно поверить: эти цветы живые.

Не так уж много мест, где горный склон спускается шаг за шагом, скользит, прыгает и петляет цветущими тропами, пока не достигнет белого песка у ярко-синего моря. И легко поверить, что именно такому месту естественно стать родиной маленьких круглых белых домиков с округлыми крышами, где миллионы пчёл делают мёд, чтобы подсластить пищу целого мира.

Легко понять, почему пчелиный гул и цветочное благоухание привлекают сюда птиц. А над любым морским берегом непременно пролетают большие серые пеликаны, широко раскинув крылья, чернокрылые змеешейки и дикие утки. Белоснежные чайки и морские ласточки с саблевидными крыльями, похожие на птиц, вырезанных из слоновой кости, чертят дуги и парят ради одной только любви к синему небу и синей воде, ради наслаждения собственной способностью летать.

Непременно будут здесь и качурки, и маленькие длинноногие песочники, и крикливые зуйки, покачивающиеся вдоль берега. Непременно будут дети, копающиеся в песке, и взрослые, проводящие счастливый час на солнце: они просят землю исцелить их тела, а бога Солнца — исцелить сердца.

Сидя на скамье под жакарандой и чувствуя себя так плохо, что слёзы жалости к себе жгли веки широко раскрытых серых глаз, Джейми смутно гадал, что будет, если спуститься к морю, погрузить тело в холодную солёную воду и дать солнцу глубоко вогнать в него все целебные свойства, какие в ней заключены.