Джимми Лотард – Погружение в Лимб (страница 6)

Она не знала, сколько длился этот химический сон. Минуту? Час? Год? Целую вечность, сжатую в одно мгновение? Пробуждение на этот раз было совершенно иным. Оно не было резким, пугающим щелчком, включением рубильника. Оно было похоже на медленное, плавное, невесомое всплытие с огромной, чёрной, безмолвной океанской глубины на поверхность тёплого, спокойного, залитого утренним солнцем моря. Но теперь, всплывая, она точно, кристально ясно знала: у всплывающего есть имя, есть история, есть лицо.

Девушка открыла глаза. Комната больше не была погружена в мёртвые, вездесущие сумерки. Стены, бывшие до этого безлико-серыми, начали меняться. Они мягко, пульсировать, в унисон с её собственным, спокойным и сильным сердцебиением, подсвечивались изнутри призрачным, перламутровым, прохладным сиянием. Этот свет был холодным, голубовато-серебристым, переливчатым, он медленно волнами расходился по поверхности, напоминая биолюминесцентное свечение глубоководных медуз в безднах океана или северное сияние, каким-то чудом запертое в четырёх стенах. Он не слепил, не резал глаз.

Он мягко, успокаивающе обволакивал всё пространство, делая его похожим на внутреннюю, перламутровую, дышащую часть огромной морской раковины, в которой ещё слышен шум далёкого прибоя. В этом призрачном, неземном, живом свете её разум, очищенный от паники и химически успокоенный, вдруг заработал с пугающей, нечеловеческой, кристальной ясностью. Все кусочки мозаики, до этого казавшиеся разрозненными, хаотичными, лежали перед ней, и теперь она видела их истинную форму.

Она села на кровати медленно, спокойно, без тени страха. Её взгляд упёрся в пустой, чёрный, безмолвный экран на противоположной стене. И вдруг, словно пазл, годами, десятилетиями лежавший рассыпанным по пыльному полу, в один миг, по мановению невидимой руки, щёлкнул и сложился в единую, неразрывную, ослепительно ясную картину, в её голове вспыхнуло осознание.

Она начала вспоминать лицо с экрана. Не как сухой набор черт — «каштановые волосы, серые глаза», а как целостный, живой, дышащий образ. Но теперь она наложила на этот образ новые данные. Она закрыла глаза и мысленно воспроизвела его в мельчайших деталях. Каштановые волосы, убранные назад. Высокий лоб.

Серо-зелёные, ясные глаза с холодным, пронзительным взглядом. Прямой, аккуратный нос. Бледные, чётко очерченные губы. И то, на чём её взгляд зацепился ещё два дня назад, но что её повреждённый, защищающийся разум отказывался принять, блокируя эту информацию, как невозможную, как ошибку ввода данных. Она открыла глаза. Медленно, словно во сне, словно совершая священнодействие, она подняла дрожащую руку к своему лицу и кончиками пальцев указательным и средним, коснулась кожи под своим правым нижним веком.

Пальцы нащупали крошечный, знакомый, родной бугорок. Маленькую, чуть выпуклую родинку в точности на том же самом месте, где она видела её у Элен. Когнитивный диссонанс, двое суток державший её сознание в состоянии парализующего ступора, с оглушительным, почти физическим грохотом рухнул, похоронив под своими обломками страх, сомнения и пустоту.

На его место, затопляя всё существо, пришло ошеломляющее, пронзительное, почти невыносимое, физически болезненное в своей чистоте прозрение. Она вскочила с кровати так резко, что комната вокруг на мгновение покачнулась. Призрачный, перламутровый свет, казалось, сгустился вокруг неё, реагируя на скачок мозговой активности, заискрился ярче, затанцевал на стенах.

— Я знаю! — Выкрикнула она, и её голос на этот раз не поглотился бездушными стенами. Он прозвучал чётко, звонко, властно, как звук боевого горна. Он наполнил собой всё пространство, заставил завибрировать сам воздух, отразился от стен впервые за всё время. — Я знаю, кто я!

Она сделала шаг к экрану, и он, повинуясь её движению, её команде, мгновенно, без задержки, ожил, явив то самое миловидное, безэмоциональное лицо. Но теперь она смотрела на него не снизу вверх, не со страхом жертвы перед палачом, а с яростным, торжествующим, освобождающим, совершенно невыразимым узнаванием. Она видела это лицо не как чужака, а как зеркало.

— Это моё лицо! — кричала она, указывая дрожащим, обличающим пальцем на экран, а затем с силой прижимая ладонь к своей груди, туда, где бешено, но радостно колотилось сердце. — Ты — не кто-то другой! Ты — не похититель! Ты — не бездушная программа! Это я! Понимаешь?! Это моё лицо на экране! А моё имя… моё имя — Элен!

Она выдохнула это имя, полной грудью, как заклинание. И оно прозвучало не как вопрос, не как робкая догадка. Оно прозвучало как приговор, как финальный аккорд, как мощное, древнее заклинание, возвращающее ей абсолютную, неотъемлемую власть над собственной личностью и собственным существованием. Слезы, уже не холодные и панические, а горячие, живые, очищающие, ручьями текли по её щекам, капая на светлый костюм.

— Я — Элен... — прошептала она, уже тише, но с той же несокрушимой убеждённостью, прижимая ладони к мокрым щекам. — Я нахожусь в Лимбе. Но я вспомнила, как я выгляжу. Я вспомнила, кто я такая. Я — Элен.

И как только последнее слово слетело с её губ, комната отреагировала. И это не было сбоем, ошибкой или наказанием. Это был запланированный, предопределённый, неизбежный, заложенный в саму архитектуру этого места переход на следующую стадию. Безэмоциональное, восковое лицо Элен на экране на долю секунды замерло, а затем, впервые дрогнуло. Его совершенные черты исказились, пошли рябью.

Уголки губ дёрнулись, и на этом лице проступила сложная, нечитаемая, многогранная, пугающая и величественная одновременно гримаса, в ней в невыразимой пропорции смешались запредельная боль, абсолютное облегчение, скорбь и странная, леденящая душу удовлетворённость шахматиста, завершившего гениальную партию.

— Идентификация подтверждена. — Произнёс Голос. Но теперь он звучал совершенно иначе. В нём больше не было стерильной одноголосости. В нём появились множественные, накладывающиеся друг на друга эхо, глубокие, басовые обертоны, как будто говорила не одна женщина, а целый, слаженный хор, звучащий из разных точек пространства и времени. — Первый защитный барьер пройден. Ключ принят. Протокол расширения активирован. Добро пожаловать обратно, Элен.

Раздался низкочастотный, вибрирующий, всепроникающий гул, от которого завибрировали зубы, заныли кости черепа, задрожали внутренние органы и мучительно заложило уши. Элен попятилась, чувствуя, как гладкий пол под босыми ногами начинает мелко, угрожающе вибрировать, передавая эту дрожь всему телу. Стены комнаты, ещё недавно казавшиеся незыблемым, вечным монолитом, начали двигаться. Они не раздвигались, как створки дверей или разъезжающиеся перегородки, а скорее текли.

Светло-серая, непроницаемая поверхность пошла крупной, серебристой рябью, словно поверхность ртути, в которую бросили камень, и начала медленно, неумолимо, с тяжёлым, механическим, скрежещущим звуком, похожим на звук пробуждающегося от векового сна исполинского механизма, отъезжать в стороны и вверх. За ними открывалась не другая комната, не коридор, а ослепительная, бесконечная, всепоглощающая пустота, залитая абсолютным, стерильным, лишённым теней белым светом. Светом, который был ярче всего, что она видела.

Потолок над её головой с громким, утробным шипением разгерметизировался, разошёлся на сегменты. Из наступившей там, наверху, кромешной, космической темноты, подобно гигантским, кошмарным, неспешным щупальцам какого-то древнего, механического глубоководного божества, начали медленно, грациозно, бесшумно опускаться телескопические манипуляторы.

Они были идеально гладкими, хромированными, зеркальными, отражающими искажённый, распадающийся на части мир комнаты и её собственную, съёжившуюся, одинокую фигуру. Они двигались с пугающей, нечеловеческой, гипнотической точностью и целеустремлённостью хирургических инструментов, нацеленных на свою единственную цель.

Элен хотела закричать. Хотела броситься бежать в открывшееся, манящее белое пространство, нырнуть в эту бездну, сбежать. Но её тело, её мышцы, её кости вдруг стали невыносимо, свинцово, парализующе тяжёлыми, словно сила тяжести возросла в десятки раз. Она не могла пошевелить и пальцем. Из подголовника чёрного параллелепипеда, всё ещё бывшего рядом, с едва слышным, мелодичным звоном выдвинулась тончайшая, длинная, почти невидимая глазу игла из какого-то прозрачного, стеклянного материала, наполненная переливающейся жидкостью.

Она мягко, деликатно, как поцелуй самой судьбы, коснулась задней части её шеи, чуть ниже линии роста волос, найдя нужную точку с абсолютной точностью. Вспышка ледяного, парализующего холода, мгновенно растёкшегося от места укола по всему телу. И вслед за ней мгновенное, тотальное, абсолютное отключение всех систем. Мир погас.

Сознание Элен не просто погасло. Оно было насильно, но бережно, почти нежно выдернуто из реальности мощной, неодолимой, бархатной волной седативных препаратов, гасивших нейрон за нейроном, как гасят свечи в огромном зале. Её тело обмякло, превратившись в безвольную, лёгкую тряпичную куклу, и хромированные телескопические руки, двигаясь с идеальной, завораживающей синхронностью, подхватили её под руки и под колени, не давая упасть на пол, отрывая от этого мира и унося вверх, в свет, в полную, сияющую неизвестность.