Джимми Лотард – Погружение в Лимб (страница 8)

Это был на удивление четкий, механический, абсолютно аналоговый и какой-то... старый звук, напоминающий натужный скрип давно не смазанных петель тяжёлой дубовой двери. Элен резко обернулась, её сердце пропустило удар. Она увидела, как абсолютно гладкая, бежевая стена гостиной внезапно пошла крупной, серебристой рябью, словно водная гладь, потревоженная всплывающим из глубины существом.

Из самой сердцевины этой ряби, из искажённого пространства, неожиданно и совершенно бесшумно шагнул мужчина. Он появился не из дверного проёма, — он материализовался, словно выйдя из самой толщи стены, пройдя сквозь материю, как ныряльщик сквозь толщу воды. Позади него, там, откуда он появился, на короткое, почти неуловимое мгновение остался абсолютно чёрный, не отражающий, а жадно поглощающий свет прямоугольник — портал, окно в изнанку этой реальности.

Элен моргнула, и через пару секунд этот прямоугольник задрожал, сменил свой цвет и текстуру, идеально слившись с остальной бежевой стеной, бесследно исчезнув, будто его и не было. В комнате теперь, в нескольких метрах от неё, стоял невысокий и сухонький пожилой мужчина, одетый в безупречно белый, накрахмаленный медицинский халат, ниспадающий почти до щиколоток.

Его волосы и короткая, аккуратно подстриженная, ухоженная борода были ослепительно белого, снежного, благородного цвета, словно первый выпавший снег. Лицо его, испещрённое сетью глубоких, выразительных морщин, казалось вырезанным из старого сандалового дерева — сухое, мудрое, умиротворённое.

В его руках, вопреки ожиданиям, не было никакого старинного кожаного саквояжа; его руки, с длинными, тонкими, музыкальными пальцами, были абсолютно пусты и расслабленно опущены вдоль тела. Мужчина вошёл в комнату (хотя "вошёл" было не совсем точным словом) и бесшумно, словно бесплотный призрак, закрыл за собой невидимую дверь, сделав короткое, скупое движение кистью.

Он направился к мягкому креслу с высокой спинкой, стоящему прямо напротив растерянной и настороженной, как дикий зверёк, девушки. Его движения были плавными, текучими, но в то же время слегка замедленными, будто он двигался в толще воды или в очень реалистичном, вязком сне.

Доктор Гладев — а это, без сомнения, был он, хотя бейджа пока видно не было, плавно, с врождённым достоинством опустился на сиденье, элегантно скрестив свои длинные, худые ноги в отутюженных серых брюках. Он не сводил с Элен своих необычайно ярких, пронзительных глаз.

В этот самый момент в воздухе, прямо перед его грудью, с лёгким электрическим потрескиванием, из ниоткуда, словно соткавшись из пылинок, вспыхнул голографический, полупрозрачный, вибрирующий синий бейдж. На этой светящейся в воздухе пластине, пульсирующей в такт невидимому сердцебиению, чётко и ярко проявился его длинный буквенно-цифровой серийный номер, похожий на код доступа. Рядом с цифрами, прямо под ними, проступило его имя и точная, официальная должность: "Доктор Гладев, нейрофизиология".

Чуть ниже, более мелким, но таким же чётким, будто выгравированным шрифтом, была добавлена вторая строка: "Архитектура разума". Элен напряглась, словно струна, внимательно и с колоссальной опаской наблюдая за каждым его малейшим, едва уловимым движением, за каждой микроэмоцией на его лице.

Его ярко-голубые, пронзительные, как остриё копья, глаза, окружённые сеткой морщин, смотрели на неё с какой-то древней, всепонимающей, неподдельной, почти нечеловеческой мудростью. В этом глубоком, бездонном взгляде совершенно не было той ледяной, вычислительной пустоты, что смотрела на неё с безликого серого экрана в прошлой камере. Там была пустота космоса; здесь была глубина океана.

— Добро пожаловать во второй этап вашего долгого и непростого восстановления, Элен. — Произнёс он. Его голос был мягким, бархатистым баритоном с лёгкой, успокаивающей хрипотцой. В отличие от голоса Элен с экрана, этот голос вибрировал в воздухе, имел источник, имел живые, тёплые обертоны.

Девушка, не отвечая на приветствие, сделала осторожный, инстинктивный шаг назад, продолжая хранить напряжённое, глухое и молчаливое ожидание. Её тело помнило боль и холод, и не спешило верить в этот новый, уютный спектакль.

— Кто вы такой на самом деле? — спросила она, и её голос прозвучал глухо, с нотками металла. — И что это за странная, жестокая, многоуровневая игра, в которую вы все со мной играете?

Доктор Гладев, вместо того чтобы ответить словами, вдруг медленно, очень медленно, словно под водой, потянулся своей правой, худой рукой куда-то за свою собственную спину, в пустоту, которой там, по логике вещей, не должно было быть. И в следующее мгновение из этой абсолютной, звенящей и пугающей пустоты, из ниоткуда, он неспешно и буднично извлёк тяжёлый, видавший виды, старинный кожаный саквояж тёмно-коричневого, почти чёрного цвета, с затёртыми до блеска углами и массивными латунными замками.

Элен тихо ахнула, прижав ладонь ко рту, совершенно не веря своим собственным, сильно уставшим, но ясным глазам. Этот тяжёлый, материальный, фактурный предмет появился буквально из ниоткуда, грубо, цинично и наглядно нарушая все известные законы физики пространства и материи. Мужчина аккуратно, с какой-то нежной заботой положил эту странную, весомую находку себе прямо на колени, и та издала глухой, солидный стук.

— Это всего лишь необходимый рабочий инструмент для нашей дальнейшей, весьма деликатной совместной работы, — пояснил он, заметив её реакцию. — Не более чем метафора, облечённая в код.

Доктор Гладев медленно и торжественно, словно священник, открывающий дароносицу, поднял тяжёлую, скрипучую крышку старого кожаного саквояжа. Абсолютно никакой звук, что было уже знакомо, не сопровождал это странное механическое действие в тихой, замершей в ожидании комнате. Элен, затаив дыхание, внимательно смотрела на открытую, тёмную, манящую пасть кожаного изделия в полном, растущем и леденящем кровь недоумении.

Она ожидала увидеть инструменты, склянки, шприцы. Но внутри пока было темно. Лишь спустя несколько долгих, тягучих, мучительных секунд, наполненных лишь стуком её сердца, раздался резкий, отчётливый металлический щелчок — звук открывшегося замка.

Этот звук, как и в прошлый раз, непозволительно сильно, отстал от визуальной картинки, создавая жуткий, тошнотворный, выбивающий почву из-под ног эффект рассинхронизации. Казалось, что аудио- и видеопотоки самой реальности, этого тщательно сконструированного мира, внезапно потеряли свою жёсткую синхронизацию, рассыпались на независимые фрагменты. Элен невольно вздрогнула всем телом от этого пугающего, глубинного нарушения привычной физической реальности вокруг неё. Мир моргнул.

— Рас-син-хро-ни-за-ци-я, — тихо и с лёгкой, едва заметной профессиональной досадой, смакуя каждый слог, пробормотал седой доктор, слегка поморщившись, будто от зубной боли. — Мелкие баги локального пространства. Не обращайте внимания.

Элен сделала еще один осторожный, плавный шаг назад, стараясь держаться на безопасной, как ей казалось, дистанции от этого странного, пугающего мужчины с его не менее странным багажом. Её сердце забилось чаще, гулко отдаваясь в висках, выдавая скрытое, но острое внутреннее напряжение и страх перед этим местом и его законами.

— Ваше присутствие, дорогая Элен, ваше сознание, вызывает небольшие, но весьма заметные, досадные сбои в локальном рендере этого защитного пространства, — добавил он спокойно, буднично, наблюдая за её реакцией, как за лабораторной мышью. — Вы здесь инородный, мощный, нестабильный элемент. Высокая степень осознанности всегда вносит помехи.

Девушка попыталась осмыслить услышанное, цепляясь за остатки логики и рациональности в своём затуманенном, но яростно сопротивляющемся сознании. Она чувствовала, как привычные, незыблемые с детства законы физики здесь, в этом Лимбе, постепенно, один за другим, теряют свою нерушимую власть, становясь податливыми, как глина.

— Вы хотите сказать, что лечите мою повреждённую и израненную нервную систему? — спросила она с плохо скрываемым недоверием, скрещивая руки на груди.

— Нет, Элен, — мягко, почти ласково поправил её доктор, чуть склонив голову набок, словно любопытная птица. — Мы говорим здесь исключительно про ваш чистый, независимый от биологического носителя, бессмертный разум. Нервная система — это лишь капризный, уязвимый инструмент. Мы же работаем с музыкантом.

— Но ведь мой мозг посылает чёткие электрические и химические сигналы, это же чистая, доказанная и понятная физиология! Я это знаю! — возразила девушка, невольно повышая голос, чувствуя, как внутри закипает протест против этого отрицания материального мира.

— Ваш ум, ваша сущность, гораздо шире, сложнее и многограннее, чем простая, хоть и невероятно сложная, биологическая нейронная сеть физического тела, — терпеливо, с интонацией профессора, объясняющего азы нерадивому студенту, произнёс он. — Нервы это всего лишь провода. Они лишь передают электрические болевые импульсы от рецепторов. А вот ваш разум, и только он, эти импульсы полностью и глубоко интерпретирует, окрашивает эмоциями, превращает в страдание или в опыт. Боль — это не сигнал, Элен. Боль — это интерпретация сигнала.

— Разве мозг не является главным и единственным органом нашего сложного и осознанного мышления? — не унималась встревоженная Элен, хмуря брови.