Джимми Лотард – Погружение в Лимб (страница 7)

Пока она погружалась в этот новый, глубокий, вязкий, лишённый сновидений сон, её гаснущий, умирающий на время разум запечатлел последний, сюрреалистичный, раздробленный образ: не страх, не лицо Элен, а странное, кривое, многократно повторённое и искажённое отражение её собственного, заплаканного, но торжествующего лица в хромированной, изогнутой поверхности опускающихся и смыкающихся вокруг неё манипуляторов. Она засыпала, проваливаясь в новую бездну, унося с собой своё имя, своё лицо и этот невыразимый, пьянящий запах полевых ромашек, как единственный, хрупкий, но абсолютный якорь, связывающий её с жизнью, в надвигающейся, непроглядной, пугающей неизвестности следующего этапа.

Глава 2. Архитектура иллюзий

Сознание возвращалось к ней не резким, пугающим, безжалостным цифровым щелчком, как в прошлый раз, а иначе — медленно, нежно, почти ласково. Оно поднималось из тёмных, илистых глубин химического забытья, словно тёплое, прогретое полуденным солнцем, ленивое южное море неспешно и заботливо выносило её на самый край песчаного, пустынного берега, волна за волной, мягко и неотвратимо выталкивая из небытия в реальность.

Это пробуждение было лишено насилия. Оно не вырывало её из тьмы, а скорее соблазняло вернуться, обещая покой и безопасность. Оно мягко и неотвратимо, с терпением опытной сиделки, вытаскивало её из глубин, постепенно, по одной тончайшей нити, возвращая утраченные нити восприятия и самоощущения. Элен чувствовала, как её «Я», словно туго свёрнутый бутон, начинает медленно распускаться в этой новой, незнакомой среде.

Она медленно и с большой осторожностью, боясь спугнуть это хрупкое ощущение покоя, открыла свои уставшие, налитые свинцовой тяжестью глаза, встречая мягкий, рассеянный, медово-золотистый свет этой странной, неожиданной, новой комнаты. Свет струился откуда-то сверху, из невидимого источника, и не имел ни единого блика, ни одной резкой тени.

Он был словно протёрт сквозь тончайший шёлк, лишённый какой-либо агрессии, обволакивающий и успокаивающий. Элен прищурилась, давая глазам привыкнуть после кромешной тьмы сна, и инстинктивно потянулась, чувствуя, как приятно ноют затекшие, но не болящие мышцы.

Девушка лежала на просторном и мягком диване, таком широком, что на нём можно было бы уместиться втроём. Обивка была приятного, тёплого бежевого оттенка, напоминающего цвет топлёного молока, и на ощупь оказалась невероятно нежной, дорогой, плотный, но удивительно мягкий велюр с едва заметным, благородным ворсом, ласкаюший кончики пальцев.

Она провела по нему ладонью, наслаждаясь тактильным ощущением. Эта ткань казалась слишком идеальной, слишком правильной для сурового, хаотичного реального мира. Высокий, уходящий куда-то вверх потолок щедро украшала изящная и сложная лепнина нежного цвета слоновой кости.

Замысловатые растительные орнаменты — акантовые листья, виноградные лозы, крошечные розетки, переливались в лучах тёплого, уютного золотистого света, создавая иллюзию, что находишься не в камере, а в каком-то старинном, богатом особняке с долгой историей.

Здесь не было и следа той давящей, стерильной серости, той пугающей, абсолютной пустоты и той леденящей душу, безвыходной безысходности, что пропитывали каждый атом её предыдущей камеры, того холодного серого параллелепипеда, до сих пор являюшегося ей в кошмарах. Воздух здесь был совершенно иным. Он приятно и ненавязчиво, но при этом весьма отчётливо пах целым букетом ароматов.

Она различила сухую, успокаивающую лаванду, ту самую, что кладут в бельевые шкафы, глубокий, сладковатый запах старой библиотечной бумаги, чуть тронутой временем, и что-то ещё, неуловимо домашнее, родное, знакомое с детства, возможно, аромат свежеиспечённого яблочного пирога с корицей, доносящийся откуда-то издалека.

Элен медленно села, упираясь ладонями в мягкие подушки дивана, чувствуя во всём своём измученном, пережившем невероятные испытания теле странную, почти невесомую, пугающую лёгкость. Никакой физической боли, ни малейшей скованности в суставах, ни той противной, липкой слабости, что бывает после долгой болезни.

Её тело ощущалось обновлённым, напитанным энергией, но это идеальное, безупречное, почти стерильное состояние казалось ей глубоко подозрительным, фальшивым и абсолютно неестественным для человека, пережившего настолько серьёзную душевную и физическую травму. Это была не живая бодрость, а какая-то механическая, отлаженная исправность, как у смазанного робота.

Она осторожно и медленно, с исследовательским интересом, провела ладонью по мягкой ткани дивана, изучая её микроскопическую структуру. Ворс был идеально, математически ровным, лишённым любых, даже самых ничтожных дефектов, случайных зацепок, катышков или малейших следов естественного износа. Это была искусственная, стерильная, просчитанная суперкомпьютером мягкость, никогда в своём существовании не знавшая прикосновений настоящего, живого, тёплого человеческого тела.

К ней будто никогда не прикасались до этого момента. Элен напрягла память, силясь вспомнить, как именно и при каких обстоятельствах она сюда попала. Что было после того, как хромированные манипуляторы подхватили её тело? Был ли какой-то переход?

Память, как и прежде, оставалась непроницаемой, сияющей, безжалостно белой стеной, не пропускающей ни единого луча, ни единого проблеска прошлого опыта. Она знала только своё имя — Элен, то самое сокровище, которое она с таким трудом, с такой нечеловеческой борьбой выцарапала, вырвала из цепких лап небытия совсем недавно. Это имя было её единственным, хрупким, но абсолютным якорем в этой бесконечной, зыбкой и пугающей пустоте, её главной и, возможно, единственной валютой.

Девушка встала с дивана, и её босые, осторожные ноги ступили на гладкий, тёплый на ощупь деревянный паркет. Он был выложен сложным геометрическим узором, Контрастные, тёмные и светлые пластины красного дерева, расходящиеся лучами от центра комнаты. Она медленно присела на корточки и провела ладонью по полу, пытаясь найти хоть какой-то изъян.

Ни единого стыка, ни малейшей щели, ни микроскопической неровности. Поверхность была идеально гладкой, прохладной на ощупь, но не обжигающе-холодной, и обманчиво, до одури похожей на обычное полированное стекло, накрывающее собой пустоту.

На низком, изящном журнальном столике из дымчатого стекла и хромированного металла мирно лежала красивая, увесистая книга в тёмно-синем, шершавом, будто бы тканевом переплёте с золотым тиснением на корешке. Название на незнакомом языке. Элен с надеждой, с замершим сердцем взяла её в руки и открыла посередине. Страницы были из плотной, кремовой бумаги, приятной на ощупь.

Но все они оказались абсолютно и полностью, безнадёжно пустыми. Ни единой буквы, ни кляксы, ни отпечатка пальца. Это был всего лишь искусный, красивый и совершенно пустой реквизит, насмешка бездушной системы. Она пролистала всю книгу до конца — ничего. Захлопнув её, Элен почувствовала укол глухого разочарования.

Она медленно, словно в трансе, подошла к единственному в комнате окну, высокому, арочному, от пола до самого потолка, задрапированному лёгкими, полупрозрачными занавесками. За стеклом, в ярком, но неестественном свете, виднелся цветущий весенний сад, достойный кисти импрессиониста. Ветви фруктовых деревьев гнулись под тяжестью розовых и белых бутонов, слышалось даже какое-то подобие птичьего пения.

Элен, приглядевшись, похолодела. Листья на деревьях, такие яркие и сочные, совершенно не колыхались, оставаясь мертвенно и пугающе неподвижными, словно приклеенными. Пушистые белые облака на лазурном небе застыли в одной точке навсегда, не двигаясь ни на миллиметр, как декорация в старом театре. Мир за стеклом не жил своей жизнью, не дышал.

Он лишь существовал — бездушная, статичная, высокодетализированная декорация, смысл которой был лишь в том, чтобы на неё смотрели. Элен, затаив дыхание, поднесла руку к стеклу, ожидая почувствовать холод. Стекло было комнатной температуры. Она постучала по нему костяшками пальцев — звук был глухим, неправильным, каким-то слишком плотным, словно за стеклом была не пустота, а многометровая толща воды.

Элен отошла от окна, чувствуя, как внутри неё, в районе солнечного сплетения, медленно сворачивается в тугой, холодный клубок глухая, знакомая тревога. Это место было слишком идеальным, слишком правильным, вылизанным до стерильности и полностью лишённым того прекрасного, живого, непредсказуемого естественного хаоса, составляющего суть настоящей жизни.

Настоящая жизнь всегда содержит в себе пыль на подоконниках, случайный шум с улицы, скрип половиц, царапину на лакированной мебели, неожиданный порыв ветра. Здесь не было ни грана настоящей жизни, а была лишь красивая, обманчивая, очень дорогая и мастерски выполненная декорация.

Осознав это с леденящей, тошнотворной ясностью, Элен поняла: она всё ещё находится в ловушке. Сложной, многоуровневой, изощрённой ловушке. Просто теперь, после первой, стрессовой фазы, эта ловушка стала невероятно красивой, обманчиво уютной и маняще безопасной. Агрессивный допрос сменился мягким соблазном.

Именно тогда, в момент этого осознания, пространство комнаты едва заметно дрогнуло, словно поверхность воды от брошенного камешка, и раздался звук, которого здесь, в этом стерильном, цифровом раю, совершенно не должно было быть. Это был не холодный цифровой гул и не бездушный щелчок механических манипуляторов.