Джимми Лотард – Погружение в Лимб (страница 5)

— Лимб… — прошептала девушка одними губами, облизывая пересохшие, потрескавшиеся до крови губы. Слово было незнакомым, пугающим и одновременно странно, болезненно манящим. Она попыталась осмыслить его, повертеть в голове, как незнакомый, тяжёлый, холодный артефакт. — Значит… я мертва? Это конец? Я умерла там, снаружи, и теперь заперта здесь?

— Нет! — Голос Элен прозвучал твёрже, в нём послышалась металлическая, не допускающая возражений уверенность. — Мёртвые не задают вопросов. Мёртвые не ищут своё лицо в темноте. Мёртвые не способны к рефлексии. Ты жива. Биологически, безусловно, жива. Но твоя жизнь, твоё сознание, твой разум сейчас помещены в специальный, защищённый режим ожидания, как ценная, но нестабильная операционная система, требующая отладки. Твоё физическое тело в данный момент восстанавливается после серьёзного инцидента.

Разум должен дать разрешение на возвращение. Он должен доказать свою целостность. Свою идентичность. Свою, если угодно, душу. После этих слов атмосфера в комнате начала меняться. Сначала это было почти неуловимо, на грани восприятия. Девушка вдохнула и замерла. Стерильный, безвкусный, без запаха воздух, этот лабораторный вакуум, вдруг приобрёл оттенок, глубину, плотность.

Появился тонкий, едва уловимый, но настойчивый, привязчивый аромат сухой лаванды — той самой, что кладут в бельевые шкафы, смешанный с запахом свежескошенной утренней травы, когда капли сока ещё блестят на срезе, и с лёгкой, прохладной, чуть ментоловой, мятной ноткой, холодящей ноздри при вдохе. Она замерла, боясь спугнуть это ощущение.

Затем к этому первому, чистому слою добавился второй, более глубокий и сложный: сладковатый, землистый, чуть прелый запах влажного лесного мха, растущего на камнях у ручья, и тяжёлый, дурманящий, сладкий до приторности аромат цветущего жасмина в тёплую, безлунную ночь. Эти ароматы не были резкими. Они не ударяли в нос. Они были обволакивающими, тёплыми, почти осязаемыми, проникающими глубоко в лёгкие и через кровь прямо в лимбическую систему, в гиппокамп, в миндалевидное тело, минуя все логические барьеры, всю защиту критического, рационального мышления.

Они несли в себе мощный, древний, генетический, довербальный сигнал абсолютной безопасности, покоя, материнской ласки и неизбежного, сладкого, как смерть, сна. Девушка попыталась сопротивляться. Она задержала дыхание, пытаясь сосредоточиться на страхе, на злости, на всём том, что держало её в тонусе всё это бесконечное время. Но тело предавало её с той же неумолимостью, с какой Элен задавала свои вопросы.

Химия, древняя, как сама жизнь, брала верх. Напряжение, державшее каждую мышцу в стальном, болезненном спазме, начало медленно, сладко, словно тёплый воск под солнечным лучом, таять. Веки, до этого широко раскрытые от ужаса, стали невыносимо тяжёлыми, словно налитыми жидким свинцом, и мир перед глазами подёрнулся сонной, блаженной пеленой. Дыхание, бывшее рваным и судорожным, само собой выровнялось, став глубоким, размеренным, медитативным и абсолютно чужим.

Она почувствовала непреодолимую, магнетическую, животную тягу к тому самому чёрному параллелепипеду, ещё недавно казавшемся ей ложем пыток, холодным надгробием. Теперь, в этом новом, наполненном ароматами мире, он выглядел как единственное безопасное, тёплое, предназначенное именно для неё место. Как колыбель. Как гнездо. Шатаясь, словно лунатик в глубокой фазе сна, безвольно, подчиняясь чужой, мягкой, но непреклонной воле, транслируемой через запахи, она подошла к кровати и легла на жёсткий матрас.

Как только её спина, напряжённая и измученная, коснулась поверхности, она почувствовала серию крошечных, едва заметных, почти иллюзорных точечных прикосновений к коже. Они распределились по всему телу: на шее, под коленями, на сгибе локтя, на лодыжке, на запястье. Это не были болезненные уколы медицинских игл. Скорее, это походило на поцелуи ледяных, призрачных комаров или на прикосновение капель холодной утренней росы, падающих с листьев на разгорячённую после сна кожу. Микроинъекции.

Множественные, синхронизированные, бесшумные. С каждым таким прикосновением под кожу впрыскивалась крошечная доза вещества, тёплой, бархатной, золотистой волной растекающегося по венам, мгновенно и без остатка растворяя последние, жалкие, цепляющиеся за жизнь остатки тревоги, страха, памяти о боли. Сознание, ещё недавно бывшее полем битвы, начало плавно, без рывков отключаться, соскальзывая в глубокий, химически индуцированный, но на удивление спокойный, вязкий и всепоглощающий сон. Последнее, что она видела перед тем, как её веки сомкнулись окончательно, было безэмоциональное, бесстрастное лицо Элен на экране, наблюдающее за её погружением в небытие с холодным, научным, лишённым какой-либо моральной оценки интересом.

И тогда, сквозь эту плотную, удушающую химическую пелену, подобно лучу прожектора, прорезающему толщу океанской воды, прорвалось воспоминание. Не обрывок, не неясная тень, не смутное ощущение дежавю, а полноценная, гиперреалистичная, яркая, как вспышка магния, реальность, в сотни раз более насыщенная и настоящая, чем всё, что она переживала в этой серой комнате. Это была не картинка. Это был целый мир, в который она рухнула.

Она открыла глаза, но это были глаза маленькой девочки лет пяти. Мир был залит ослепительным, золотым, щедрым полуденным солнцем. Огромная, бескрайняя, уходящая за горизонт поляна расстилалась перед ней, утопая в высокой, по пояс, сочной, изумрудно-зелёной траве. Стебли щекотали голые коленки и локти, травинки были упругими и прохладными на ощупь. Вдалеке, у самого края мира, там, где поле встречалось с небом, величественно возвышались горы.

Их далёкие, синие, покрытые лесом вершины были окутаны лёгкой, розоватой от закатного солнца дымкой, и от них веяло вечным, спокойным покоем. Воздух, который она вдохнула полной грудью, был густым, тёплым, звенящим от стрекота кузнечиков и невероятно, божественно ароматным. Он пах всем сразу: разнотравьем, нагретой за день и теперь остывающей, парящей землёй, сладким, тягучим, пряным запахом дикого мёда и луговых цветов, который несли на своих мохнатых лапках деловитые, сонные пчёлы, и ещё чем-то неуловимым, щемящим — запахом детства, безопасности и абсолютного, безусловного счастья.

Она опустила голову. Прямо у её ног, покачивая нарядными головками в такт лёгкому, тёплому ветерку, росла целая семейка ромашек. Их белые лепестки, ровные, как лучики на детском рисунке, были ослепительно, неестественно яркими на фоне изумрудной зелени травы, а жёлтые, пушистые сердцевинки тянулись к солнцу. Девочка — она сама, но в ином, невозможном времени протянула пухлую, ещё неловкую руку и сорвала несколько цветков, стараясь не сломать стебли у самого основания.

Стебли были прохладными, чуть влажными от сока, и слегка шершавыми на ощупь. Она прижала этот нехитрый букетик к своей груди, к лёгкому, ситцевому сарафанчику в мелкий, бледно-голубой цветочек, чувствуя, как тонкая, вылинявшая от стирок ткань мягко прижимает цветы к сердцу, и несколько лепестков прилипли к сарафану.

И она побежала. Побежала так, как умеют бегать только дети — не по делу, а от избытка жизни, от переполняющего, распирающего изнутри восторга. Она почувствовала, как её босые, ещё не знавшие обуви ступни касаются мягкой, пружинящей, прохладной, влажной от вечерней росы травы. Каждый шаг отдавался в теле лёгким толчком, каждый вдох наполнял лёгкие чистым, звенящим, горным воздухом.

Яркое, но уже не обжигающее, ласковое солнце грело её макушку, согревало плечи, скользило по спине, создавая ощущение уютного, тёплого кокона, абсолютной, безграничной, вселенской безопасности и любви. Времени не существовало. Существовал только этот миг, этот бег, этот запах.

Словно что-то услышав, далёкий, беззвучный зов, она вдруг остановилась, тяжело дыша и улыбаясь, и развернулась. Там, на краю поляны, где высокая трава переходила в низкую, примятую дорожку, уходящую к невидимому дому, стояла женщина. Её мать. Она была молодой, немыслимо красивой, какой она её запомнила на всю жизнь. Густые, тяжёлые каштановые волосы, убранные в низкий пучок, но с выбившимися вьющимися прядями, развевались на ветру.

На ней было просторное светлое платье, его подол касался травы. Мать широко, открыто, лучезарно улыбалась, и от её улыбки, казалось, светлело всё вокруг. Её глаза, серо-зелёные, ясные, сияли таким теплом, такой бездонной, безусловной любовью, что у девочки перехватило дыхание. Она раскинула руки в стороны, приглашая дочь в свои объятия, и её губы, нежно-розовые на загорелом лице, беззвучно, но так отчётливо, словно эхо в голове, произнесли одно-единственное слово: «Дочка».

В этот самый момент, в этом коротком, щемящем, родном слове, в этом божественном запахе мёда, разнотравья и ромашек, в этом чистом, физическом ощущении босых ног на прохладной траве — что-то внутри неё, что-то, бывшее до этого туго закрученной, невидимой пружиной, с оглушительным, освобождающим звоном щёлкнуло. Плотина, годами сдерживающая чёрные, ледяные воды, прорвалась. Белая, сияющая стена в её памяти, о которую она так долго и бесплодно билась, рухнула в одно мгновение, рассыпавшись в мелкую, невесомую пыль, унесённую ветром. Она не просто вспомнила. Она узнала. Она осознала себя в контексте. Она больше не была пустотой.