Джимми Лотард – Погружение в Лимб (страница 4)

Девушка попятилась, спотыкаясь о собственные ноги. Её спина с глухим стуком наткнулась на гладкую, прохладную стену в противоположном конце комнаты. Она прижалась к ней, вдавилась лопатками в серый монолит, словно пытаясь раствориться в нём, исчезнуть. Руки сами собой обхватили плечи, пальцы впились в ткань костюма. Она пыталась согреться, хотя крупная, неконтролируемая дрожь исходила вовсе не от холода, а от первобытного, липкого, парализующего волю и мысли ужаса перед этим лицом и этим голосом в её голове.

— Кто ты? — пробормотала она непослушными, онемевшими губами. Собственный голос показался ей чужим, слабым, жалким, каким-то далёким эхом, пробивающимся сквозь вату. — Что это за место? Где я? Отвечай мне! Немедленно!

Лицо на экране слегка, на едва уловимый градус, наклонило голову вбок. Это движение было плавным, но каким-то механически выверенным, лишённым естественной инерции, микродвижений мышц шеи и плеч, свойственных живому, дышащему существу. Так могла бы двигаться голова рептилии или высокоточного андроида.

— Ты задаешь неправильные вопросы в неправильной логической последовательности, — ответило существо. Его губы двигались в идеальной, пугающей, до миллисекунды выверенной синхронизации со звуком, возникающим прямо в центре её мозга. Это создавало эффект жуткой, расщеплённой реальности. — Ты спрашиваешь о свойствах окружающего тебя пространства прежде, чем успела определить свойства субъекта, помещённого в это пространство. Ты хочешь знать, где ты находишься, но ты даже не сформулировала для себя первичный вопрос: кто именно находится в этом «где». Начни с базовых категорий. Это основы формальной логики.

— Я не знаю, кто я, потому что вы мне не даёте вспомнить! — выпалила она, чувствуя, как внутри, сквозь толщу ледяного страха, начинает закипать обжигающая, бессильная, дающая энергию ярость. Это была злость загнанного в угол зверька, наконец-то оскалившего зубы. — Скажите мне моё имя! Немедленно скажите, что со мной произошло! Вы не имеете права держать меня здесь! Это незаконно!

Существо на экране замерло на несколько долгих, томительных секунд. Затем его бледные, тонкие губы тронула едва заметная, почти призрачная тень улыбки вежливой, холодной, нечеловеческой. Она не затронула ни мышц щёк, ни, что самое важное, этих мёртвых, стеклянных, сканирующих глаз, продолжавших смотреть с тем же ледяным, бесстрастным интересом.

— Меня зовут Элен, — произнесло лицо ровным, невозмутимым тоном.

Девушка моргнула. Слова, прозвучавшие в её голове, ударили, как гонг. Она попыталась осмыслить услышанное, переварить эту короткую, простую, но совершенно сбивающую с толку информацию. Элен. Имя прозвучало одновременно знакомо и чуждо, вызвав странную, глухую резонансную вибрацию где-то глубоко в грудной клетке, в районе солнечного сплетения.

— Элен? — переспросила она, и её собственный голос дрогнул. Имя повисло в мёртвом воздухе, такое же эхо, но теперь наполненное новым, необъяснимым смыслом. — Это… разве это моё имя?

— Я называю себя. — Всё так же ровно, без тени колебания парировало существо. — Я предоставляю тебе свою первичную идентификацию. А то, как это имя отзовётся в тебе, какие ассоциации, нейронные связи или фантомные воспоминания оно вызовет в твоём нарушенном сознании, это уже исключительно твоя задача, твой внутренний тест. Я лишь даю ключ. Найдёшь ли ты замок?

С этого самого момента линейное время в серой комнате потеряло всякий смысл. Оно больше не текло рекой от прошлого к будущему. Оно рассыпалось на бессвязные, изолированные фрагменты, на острые, как осколки стекла, моменты, лишённые контекста. Не было восхода солнца, не было заката, не было смены дня и ночи. Не было циферблата, на который можно было бы бросить взгляд, не было движения секундной стрелки, не было даже чувства голода или жажды, чтобы отмерять часы. Единственным, что хоть как-то маркировало течение этих бесконечных, тягучих, как патока, часов, было появление и исчезновение лица на серой стене. Экран загорался, Элен задавала свои странные, выматывающие душу вопросы,

Потом экран гас, и девушка оставалась одна в объятиях оглушающей тишины и безтеневых сумерек, чтобы переварить услышанное. Сколько длились эти сессии? Минуты? Часы? Она потеряла счёт циклам сна и бодрствования, потому что сон приходил не как отдых, а как провал внезапный, чёрный, без сновидений, и пробуждение от него не приносило облегчения. Ей казалось, что прошли, возможно, часы, но по мере того, как её разум, адаптируясь к этой стерильной, изолированной среде, обретал новое, горькое, отстранённое спокойствие, она начала смутно осознавать: прошли уже сутки, или двое, или… две вечности.

Эти двое суток или две вечности превратились в череду странных, изматывающих, опосредованных бесед. Элен на экране никогда не давала прямых, однозначных ответов. Вместо этого она, словно искусный, терпеливый психотерапевт-садист или следователь из антиутопии, задавала вопросы. Они казались абсурдными, издевательскими, совершенно неуместными в данной ситуации.

Постепенно, капля за каплей по мере того, как девушка, сидя на краю чёрного монолита или скрестив ноги на холодном полу, прокручивала их в голове, они обретали пугающий, глубокий, экзистенциальный смысл. Однажды, после особенно долгого периода тишины, когда девушка в бессильной злобе пыталась расцарапать монолит кровати, сбивая ногти в кровь, экран ожил.

— Что делает человека личностью? — спросила Элен. Её голос звучал мягко, почти интимно, проникая в самое подсознание. — Проанализируй это. Твои воспоминания? Яркие, эмоционально окрашенные фрагменты прошлого, делающие тебя тобой? Но они могут быть ложными. Ложная память — хорошо изученный феномен. Их можно имплантировать, отредактировать, стереть, подменить. Опираться на них значит строить дом на зыбком песке. Твоё тело? Этот набор костей, мышц и нервных окончаний, который ты сейчас ощущаешь? Но оно временно. Оно бренно. Оно стареет, болеет, меняется каждые семь лет, полностью обновляя клеточный состав. Оно предаёт тебя в самый неподходящий момент. Это не константа. Твои социальные связи? Роли дочери, матери, друга, любовницы? Но они исчезают, стоит тебе закрыть дверь, повесить трубку или просто потерять сознание. Они — лишь условность, договорённость с другими такими же нестабильными субъектами. Если отнять у тебя всё это один слой за другим, как шелуху с луковицы, что, по-твоему, останется в сухом, неумолимом, нередуцируемом остатке? Что есть та самая точка «Я», которая наблюдает, чувствует и сейчас слушает меня?

— Я не знаю! — рыдала девушка, сползая спиной по стене на пол и прижимаясь щекой к прохладной, гладкой поверхности. Слёзы, горячие и солёные, текли по её лицу, капали на ткань стерильного комбинезона, и это было единственным тёплым, живым, человеческим, что она ощущала за всё это бесконечное время. — Я не знаю, я не философ! Я просто хочу домой! Пожалуйста, просто дайте мне уйти домой!

— «Домой», — задумчиво, словно пробуя это слово на вкус, повторила Элен. — Это абстрактная концепция. Набор геометрических координат в пространстве, к которому привязан определённый набор сенсорных триггеров: запах, свет, текстура пола. Чтобы вернуться в эти координаты, нужно, чтобы тот, кто возвращается, был идентичен тому, кто оттуда ушёл. Тождественность личности, вот что сейчас под вопросом. Зачем ты существуешь? Не в глобальном, философском смысле, а прямо сейчас, в этой конкретной комнате. Твоя функция — просто кричать в пустоту, разбивая голосовые связки о стены, или всё же попытаться найти в этой пустоте саму себя, сформулировать ответ?

Эти разговоры были изматывающими. Они выпивали её, высасывали все душевные силы. Они походили на медленную, аккуратную, садистскую хирургическую операцию на открытом, пульсирующем мозге, проводимую без анестезии, когда пациент находится в полном сознании и вынужден наблюдать за каждым движением скальпеля.

Элен не давила, не угрожала, не повышала тона. Она лишь мягко, неумолимо, с ледяной, бесконечной, инопланетной логичностью подталкивала девушку к самому краю той самой белой, сияющей пустоты в её памяти, заставляя смотреть на неё, не отводя взгляд, пока глаза не начинали слезиться от перенапряжения, а в голове не оставалось ничего, кроме этой звенящей, безобразной пустоты.

На исходе вторых суток (или того, что ощущалось как исход), когда силы иссякли, и девушка, сидя на полу, прислонившись спиной к кровати, в очередной раз, без прежней истерики, а с глухой, тупой, всепоглощающей, почти умиротворяющей обречённостью спросила: «Где я нахожусь?» — Элен на экране впервые изменила тон. Голос, звучащий в голове, стал чуть глубже, обрёл какие-то новые, почти гипнотические обертоны. В нём появились нотки чего-то отдалённо похожего на сострадание. Или, возможно, это была лишь самая сложная, многоуровневая, алгоритмическая имитация эмпатии, просчитанная суперкомпьютером до каждой микросекунды, до каждой интонационной волны.

— Пространство, где ты сейчас физически и ментально пребываешь, можно с огромным трудом, с очень большой натяжкой и долей поэтической метафоры сравнить с понятием, которое человечество в своих древних мифах и эсхатологических текстах называло «Лимб», — произнесла Элен. Слова падали медленно, весомо. — Это не ад, не рай, не чистилище в твоём традиционном, религиозном понимании. Это — Порог. Преддверие. Промежуточное, буферное пространство, лежащее в онтологической щели между тем, чем ты была, и тем, чем ты потенциально можешь стать. Здесь нет привычного линейного времени, потому что здесь нет движения вперёд, нет энтропии. Есть только абсолютная, всеобъемлющая остановка. Пауза. И глубокий, всесторонний, бескомпромиссный анализ твоей личности.