Джимми Лотард – Погружение в Лимб (страница 3)

Стена была абсолютно, надменно равнодушна к её попыткам. Она даже не царапалась. Она была твёрже алмаза, и в то же время не твёрдой в привычном смысле. И тогда, глядя на эту непробиваемую, безразличную серость, чувствуя, как последние остатки самообладания покидают её, она закричала.

— Где я?! — вырвалось из её горла, хрипло, громко, раздирающе, с тем животным, утробным надрывом, обычно издающимся только загнанные в угол, смертельно раненные, обречённые существа. Это был не вопрос, а вопль всей её потерянной, искалеченной души.

Звук не оправдал её ожиданий. В любой обычной комнате, в любом замкнутом пространстве из камня, дерева или бетона, крик заметался бы, отразился бы от стен, создал бы эхо, многократно умножился бы, заполнил бы воздух вибрацией, подтвердил бы наличие границ, материи, физики. Здесь же произошло нечто противоестественное, грубо, цинично нарушающее все известные законы акустики. Звук её голоса, едва сорвавшись с губ, был мгновенно, безжалостно, полностью поглощён.

Стены работали не как отражатели, а как идеальный, космический по масштабу слой акустической ваты, как толща океанской воды на километровой глубине, где звук не распространяется, а умирает, раздавленный давлением. Крик не разлетелся, не заметался в панике. Он просто исчез. Он умер, едва родившись, даже не успев толком прозвучать для её собственных ушей, оставив после себя лишь звенящую, давящую, оглушительную, вязкую, как смола, тишину.

Эта тишина была хуже любого, самого громкого шума. Она была враждебной, осязаемой, плотной, почти материальной. Она давила на барабанные перепонки с силой глубины, заползала в уши, обволакивала мозг, подчёркивая абсолютную, тотальную, космическую, леденящую душу изоляцию. Она чувствовала эту тишину кожей, как прикосновение холодного, влажного камня. Она была одна. Совершенно, невообразимо одна в этой коробке без выхода, которая даже не хотела слушать её голос и была к ней, к её страданиям и ужасу, абсолютно, безжалостно равнодушна.

В каком-то исступлении, движимая уже не разумом, а чистыми, древними инстинктами, она заметалась по периметру, словно зверь в клетке, ощупывая каждый сантиметр этой бесшовной, безразличной поверхности. Её пальцы, растопыренные, дрожащие, скользили по стенам, полу, потолку (она пыталась подпрыгнуть, но ноги не слушались), ища хоть что-то — скрытую панель, микроскопический шов, перепад температуры, что угодно, что нарушало бы эту убийственную, стерильную монотонность.

Дыхание участилось, превратившись в рваные, судорожные, не приносящие облегчения глотки воздуха. Сердце колотилось где-то в горле, отдавая тупой, пульсирующей, раскалённой болью в висках. По спине, под тонкой, искусственной тканью, стекали струйки ледяного, липкого пота, мгновенно остывая и превращаясь в ледяную корку на рёбрах. Она чувствовала, как её рассудок, словно перегруженный, искрящий процессор, начинает перегреваться, выдавая фатальные ошибки, как реальность плывёт и искажается перед глазами.

— Есть кто-нибудь?! — снова крикнула она, на этот раз уже срываясь на визг, срывая и без того воспалённые, саднящие голосовые связки. Слова вылетали из пересохшего, пылающего горла, как осколки стекла. — Откройте! Выпустите меня! Пожалуйста! Умоляю! Кто-нибудь!

Тишина в ответ. Абсолютная, звенящая, злая, полная какого-то бездушного удовлетворения тишина. Только оглушительный, нарастающий, ритмичный гул её собственной крови в ушах, напоминающий шум далёкого, штормового прибоя, и бешеный, захлёбывающийся стук сердца, отсчитывающий последние секунды до неминуемого, полного и окончательного безумия.

Она остановилась посередине комнаты, согнувшись пополам, уперев дрожащие руки в колени, тяжело, судорожно, со свистом втягивая в лёгкие воздух, который, казалось, стал плотнее, тяжелее. Разум балансировал на тончайшей, натянутой как струна, вибрирующей грани.

Ещё минута этой сенсорной депривации, этого молчаливого, давящего абсурда, этой всепоглощающей пустоты, и её психика не выдержит. Мозг, отчаянно, как умирающий от жажды, нуждаясь в стимулах, в любой информации извне, начнёт создавать собственные галлюцинации, лишь бы заполнить эту звенящую, смертоносную пустоту.

И тогда, на самом пике этого отчаяния, на тонкой грани коллапса, комната, наконец, ответила. Это произошло не механически. Не было ни щелчка реле, ни нарастающего гудения спрятанного за стенами трансформатора, ни скрежета открывающегося люка, ни шипения гидравлики или пневматики. Ни один физический прибор не зафиксировал бы этого перехода. Реакция пространства была плавной, органичной, биологической, почти магической — и оттого ещё более пугающей, пробирающей до костей.

Она была ответом не на звук, а на саму эмоцию, на пик кортизола в крови, на электрический шторм в миндалевидном теле её мозга. Прямо перед ней, на той самой светло-серой стене, которую она только что отчаянно, до сбитых в кровь ногтей, царапала, оставляя на ней невидимый, метафизический след своего ужаса, пространство начало менять свою плотность, свою суть.

Серый цвет стал темнеть, уплотняться, сворачиваться в себя, словно сворачивается молоко при добавлении кислоты. Область перед ней — участок размером с большой телевизор, начал наливаться чернотой изнутри, превращаясь в идеальный, абсолютно чёрный, поглощающий свет прямоугольник. Контраст между вечными сумерками комнаты и этой внезапной, космической, бездонной чернотой был настолько резким, неестественным, что у неё физически, по-настоящему заболели глаза.

Она зажмурилась, чувствуя, как потекли слёзы. А когда открыла, внутри этого чёрного прямоугольника уже вспыхнул свет. Он был мягким, холодным, голубоватым, как свет далёких звёзд, но при этом достаточно ярким, чтобы чётко очертить границы экрана. Это был монитор, встроенный в стену так же бесшовно и незаметно, как подушка в кровать. Не накладка, не панель, а часть самой стены, ожившая материя. Он светился ровным, без малейшего мерцания светом, и в самом центре этого светящегося прямоугольника, словно изображение на фотобумаге, опущенной в проявитель, начало медленно проступать лицо.

Оно формировалось не так, как формируется картинка на обычном экране, состоящая из пикселей. Оно не мерцало, не проявлялось строками кода или развёртки. Оно возникало из глубины черноты, словно лицо утопленницы, медленно, неотвратимо проступающее из тёмных, маслянистых, неподвижных вод лесного, заросшего ряской пруда, становясь всё более чётким и пугающе, трёхмерным объёмным, с каждой проходящей секундой. Казалось, оно не было плоским изображением, оно обладало глубиной, и эти холодные, стеклянные глаза смотрели прямо сквозь неё, в самую душу.

Это было женское лицо. Миловидное, с правильными, почти симметричными, какими-то неживыми, кукольными чертами. Каштановые волосы, тёмные, густые, были аккуратно, строго, без единой выбившейся пряди зачёсаны назад и, по-видимому, собраны в тугой пучок на затылке, открывая высокий, гладкий, без единой морщинки лоб.

Кожа казалась безупречной, лишённой пор, веснушек, родинок, пигментных пятен или малейших несовершенств, свойственных живой, дышащей, стареющей человеческой плоти. Она напоминала восковую фигуру или очень качественную, дорогую куклу. Скулы были чуть широковаты, нос прямой, губы правильной, но не запоминающейся формы, бледные, без помады. Самым пугающим, самым отталкивающим и завораживающим одновременно в этом лице были глаза.

Они были серо-зелёными, ясными, обрамлёнными тёмными ресницами. И они смотрели прямо на неё, не на объектив камеры, а именно на неё, в эту точку пространства не мигая, с пугающей, хищной, сканирующей, оценивающей внимательностью, от которой по спине пробегал мороз. В них не было ни сочувствия, ни злобы, ни любопытства, ни тени узнавания. Там, в этой мерцающей, цифровой бездне, была лишь холодная, абсолютная, бесконечная, вычислительная пустота, виртуозно, дьявольски искусно замаскированная под человеческий взгляд.

Девушка замерла, словно кролик перед удавом, не в силах ни пошевелиться, ни отвести взгляд. И, прежде чем она успела отшатнуться, заслониться или закричать снова, раздался Голос.

Он не исходил из динамиков, скрытых где-то в стенах. Он не вибрировал в воздухе, не имел направления. Он возникал непосредственно внутри её собственной черепной коробки, где-то за глазными яблоками, резонируя с костями черепа, с верхним нёбом, с самой тканью мозга. Чистый, ровный, лишённый любых микрофлуктуаций, обертонов, придыханий, делающих человеческую речь живой, тёплой, несовершенной.

В нём не было ни случайных пауз для вдоха, ни колебаний тона, выдающих эмоции. Это был голос, синтезированный, смоделированный с такой дьявольской, пугающей, сверхъестественной точностью, что он обманывал слух, притворяясь натуральным, но подсознание, древний, звериный инстинкт, кричало об обратном. Это вызывало физическую, тошнотворную реакцию отторжения, как если бы в ваш мозг без спроса вложили чужую, холодную, извивающуюся мысль.

— Прекрати кричать! — произнесло лицо на экране. Тон был спокойным, ровным, инструктивным, как у уставшей, но терпеливой няни, обращающейся к капризному, бьющемуся в истерике ребёнку, или у врача, дающего указания пациенту под лёгкой седацией. — Твои голосовые связки в настоящее время находятся в состоянии полного физического покоя. Твой крик это лишь симуляция звука, фантомный импульс, генерируемый твоим возбуждённым сознанием в ответ на острый стресс. Ты тратишь драгоценную метаболическую энергию, она тебе сейчас критически необходима для нейрохимического и физического восстановления. Успокойся. Это приказ.