Джим Фергюс – Мари-Бланш (страница 96)
— Да, думаю, что можете. У детей примечательная способность прощать, мадам, если попросить у них прощения. И, кстати, теперь вы можете посмотреть в зеркало, с новообретенной ясностью. Я знаю, какую боль причиняют вам эти возвращающиеся воспоминания. Но они еще и позитивный знак, что ваше подсознание начинает освобождаться от алкогольной анестезии. Это долгий процесс, всё новые вытесненные воспоминания будут подниматься на поверхность.
— Но я не хочу, не хочу вспоминать подобные вещи.
— Конечно, не хотите. С чего бы вам этого хотеть? Но, видите ли, мы не умеем по-настоящему контролировать свои воспоминания.
— А я думала, можем. Думала, что смогу прогнать их выпивкой.
— Да, но, к счастью, вы уже вышли за этот предел. В самом деле, я чувствую, мадам Фергюс, вы твердо стали на путь выздоровления.
2
Про моего друга Эмиля Журдана шпионы из персонала клиники сказали доктору чистую правду. Этот француз здесь по той же причине, что и я, он тоже пьяница, потерявший почти все, включая семью и значительную часть состояния. Познакомились мы однажды днем, когда я гуляла в саду. Здесь очень мило, есть все, что можно ожидать от швейцарского санатория, — прекрасно ухоженная территория с аккуратно подстриженными деревьями и кустами, зелеными лужайками, тоже прекрасно подстриженными, с красным земляным теннисным кортом, безупречно чистым, на котором никто вроде бы не играет, и столь же неиспользуемой крокетной площадкой, с пестрыми цветниками, скамейками, креслами и столами, расставленными тут и там; за всем этим ухаживал большой штат деликатных молчаливых садовников.
Эмиль на несколько лет старше меня, и хотя он мужчина вполне привлекательный, годы пьянства наложили на него отчетливый отпечаток. При первой же встрече в то утро я увидела в его глазах печальный, загнанный, зыбкий взгляд алкоголика, а он, наверно, увидел то же в моих глазах, — союз пьяниц в их всегда шатком состоянии трезвости.
Когда я проходила мимо, Эмиль сидел в кресле под вышкой теннисного корта. Как обычно, корт пустовал, и он просто сидел там, словно бы в задумчивости. Не знаю почему, ведь с приезда сюда я в основном держалась особняком, но тогда почему-то остановилась и подошла к нему.
— Я никогда не видела, чтобы здесь играли, — сказала я. — А вы?
— Судя по всему, публика здесь у нас не слишком спортивная, — ответил он.
— Я Мари-Бланш.
— А я Эмиль, — сказал он, порываясь встать.
— Нет-нет, пожалуйста, сидите. Я не хотела вам мешать.
— Вы мне не мешаете, мадам. — Он протянул руку. — А вы играете в теннис, Мари-Бланш?
— Боюсь, не очень хорошо. Играла в детстве, много лет назад. А вы?
— У нас есть корт в фамильном поместье на Луаре. После первого сета мы всегда делали перерыв, и Жорж, дворецкий, приносил поднос с джином и тоником. Освежающее, так мы это называли… знаете, чтобы взбодриться перед вторым сетом.
— И об этом вы размышляли, когда я так грубо вмешалась.
— Это была моя любимая часть гейма, — с печальной улыбкой кивнул Эмиль. — Иногда я нарочно проигрывал первый сет, чтобы он прошел быстрее и я мог выпить первое освежающее.
— И здесь вы ждете Жоржа с подносом, да?
Он рассмеялся:
— Совершенно верно, Мари-Бланш. В мечтах. А вы? Вы все еще страдаете ностальгией по спиртному?
— Каждый день. Вы не будете возражать, если я присяду, Эмиль, и вместе с вами подожду дворецкого Жоржа? Поднос с джином и тоником — звучит волшебно.
— Буду рад.
Вот так все и началось, два алкоголика нашли друг друга. У нас уже так много общего, хотя мы пока совсем незнакомы. С этой первой встречи мы с Эмилем каждый день прогуливались по территории, после чего садились возле теннисного корта ждать Жоржа, дворецкого, с освежающим. Мы изливали друг другу душу, рассказывали свои истории, пусть и в весьма отредактированном виде, неизбежно опуская уродливые детали, — самые темные секреты алкоголик должен хранить при себе. Но это мы и без того уже знали друг о друге и к приватным аспектам относились с уважением. Действительно, благодаря обретенной трезвости мы не только создавали себе некую иллюзию нового начала, но в надежном окружении клиники могли, словно в коконе, строить там собственный мир, изолированный от «реальной» жизни.
Таким образом, в очень скором времени наша связь стала сексуальной, и мы почти каждую ночь встречались то в его, то в моей комнате. Клиника и вправду больше походила на четырехзвездный отель, чем на больницу, и мы оба занимали весьма комфортабельные апартаменты на разных этажах здания. Кроме того, поскольку мы находились в клинике добровольно, а не под арестом, общение между пациентами никто не ограничивал.
Эмиль тоже был в разводе и имел троих взрослых детей, от которых весьма отдалился. Добрый, ранимый человек, он одновременно был и терпеливым, нежным, заботливым любовником, некоторые мужчины становятся такими с годами. После моей последней встречи с доктором Шамо, когда мы ночью лежали в постели, я сказала Эмилю, что закончила лечение в клинике и готовлюсь переехать в Лозанну.
— Ах, я подозревал, что ты скоро покинешь меня, Мари-Бланш, — сказал он. — И чтó ты чувствуешь, снова возвращаясь в мир?
— Боюсь.
— Что снова запьешь?
— Конечно.
— Я тоже не уверен, что буду готов выйти отсюда. Наверно, меня сразу потянет в ближайший бар.
— Не верю, чтобы ты так поступил, Эмиль. Каждый из нас мог в любое время уйти отсюда и отправиться в бар. Но мы не ушли, мы сделали выбор, остались здесь.
— Да, потому что идти нам было некуда. Если бы мы ушли, наши семьи уже не смогли бы ничего сделать. Но теперь тебе есть куда идти, и доктор тебя благословил, и семья поддержала.
— Ты тоже можешь найти себе квартиру в Лозанне, — предложила я. — Скажем, по соседству со мной.
— Как по-твоему, мы станем побуждать друг друга пить, если будем вместе там, в мире? Или, наоборот, поможем друг другу остаться трезвыми?
— Я не знаю ответа. Знаю только, что доктор Шамо считает, что быть вместе для нас плохая идея.
— Доктор Шамо знает о нас?
— Все знают, дорогой. Здесь трудно сохранить такой секрет. Да ведь мы и не старались утаить наши отношения.
— Когда ты уезжаешь, Мари-Бланш? — Эмиль обнял меня.
— Как только все устрою и соберу вещи. Квартира готова, ждет меня.
— Я буду ужасно скучать по тебе.
— Тогда едем со мной.
— Я пока не уверен, что могу вернуться в мир, Мари-Бланш, — сказал Эмиль. — Но, может быть, позже присоединюсь к тебе. Не забывай, дорогая, я пил почти на пятнадцать лет дальше, чем ты. И, наверно, мне потребуется больше времени, чтобы отказаться от этого.
— Надеюсь, не пятнадцать лет! К тому времени я состарюсь.
— А я умру.
— Тем более тебе надо поскорее уехать отсюда, дорогой. Ты можешь ждать у теннисного корта до конца твоих дней, но Жорж с освежающим не придет.
— Да, и вот это мне здесь особенно нравится.
3
Моя квартира в Лозанне расположена на пятом этаже отеля с постоянным проживанием «Флорибель», неподалеку от вокзала. Она маленькая, но удобная, с балкона открывается красивая панорама Женевского озера, на другом берегу которого вечерами видны огни французского Эвиана. Согласно судебному решению о разводе, Билл ежемесячно телеграфом переводит мне сумму, достаточную на покрытие моих расходов. Хотя я не пью уже почти три месяца, мамà не разрешает мне навестить ее в Париже и сама сюда приехать не желает. Она вообще со мной не общается, но ее поверенный регулярно оплачивает мою квартиру, за что я весьма благодарна. Я с удовольствием окунулась в новую жизнь и завела в Лозанне кой-каких друзей.
Мой друг и возлюбленный Эмиль выписался из клиники всего через месяц после меня. В Лозанну он, правда, не переехал, но тоже решил остаться поблизости от клиники как амбулаторный пациент, а потому снял небольшой домик за городом. Он тоже не пьет, и мы сблизились как никогда. В самом деле, мы любим друг друга и планируем пожениться. Эмиль каждую неделю приезжает в город и остается со мной один-два дня, а я чуть не каждые выходные езжу к нему на поезде, иногда в компании одной или нескольких подруг, а нередко и их друзей или мужей, все они останавливаются в деревенской гостинице. Все очень весело, очень по-европейски, и сейчас, оглядываясь назад, я удивляюсь, как могла столько лет жить в таком скучном месте, как Лейк-Форест, Иллинойс, среди тупых, занудливых среднезападных республиканцев. Неудивительно, что я пила. Мне сорок пять лет, но здесь я чувствую себя рожденной заново, моложе, ближе к моим корням. Звучит холодно, но ни по Биллу, ни по детям я не тоскую. Подозреваю, что и они по мне не тоскуют. Наверняка рады отделаться от меня. Мы даже почти не переписываемся. У меня теперь совершенно новая жизнь, и старая кажется мне постепенно отступающей назад, все более далекой, уходящей все дальше в прошлое.
В трезвой жизни каждого алкоголика неизбежно наступает момент, когда он вновь чувствует себя настолько сильным, настолько здоровым и благоразумным, настолько непобедимым, что невольно думает, будто заслужил награду в виде коктейля. Какого черта, последние месяцы я была примерной девочкой, вполне могу позволить себе коктейль, всего один, на исходе дня, чтобы расслабиться на балконе прохладным весенним вечером, любуясь солнечным закатом над озером. Самое трудное, самое долгое, самое сиротливое время для нас, экс-алкоголиков, — этот продленный коктейльный час, от начала заката до наступления ночи. Как приятно будет отдохнуть на балконе с одним-единственным коктейлем, тихонько отпивая по глоточку, растягивая удовольствие. Да-да, с одним-единственным. Что в этом дурного? Эмиль бы, конечно, не одобрил, но ему и знать необязательно.