Джим Фергюс – Мари-Бланш (страница 97)
Сквозь сон я слышу стук в дверь, громкий стук, и из дальней дали Эмиль зовет меня по имени. С трудом проснувшись, я обнаруживаю, что лежу на полу, голая, наполовину под кофейным столиком возле дивана. Подо мной мокро, и я понимаю, что обмочилась на восточный ковер. Чую запах рвоты. На полу три пустые бутылки водки, четвертая, неоткупоренная, на столике. Последнее, что я помню: я спустилась вниз и купила в винном магазине полдюжины бутылок водки… Я не уверена, когда это было и почему я решила, что для единственного вечернего коктейля мне потребуется больше одной бутылки. Наверно, я планировала устроить вечеринку…
— Сейчас! — кричу я Эмилю. И тотчас же меня снова выворачивает. — Ты можешь прийти попозже? — умудряюсь сказать я. — Сегодня я плохо себя чувствую, Эмиль.
— Открой дверь, Мари-Бланш, — говорит он. — Я три дня пытался дозвониться до тебя. Почему ты не отвечала?
— Мне плохо, Эмиль. Приходи попозже. Пожалуйста.
— Я знаю, что происходит. Открой дверь, Мари-Бланш.
— Дай мне пять минут. — Я умудряюсь встать, голова кружится, меня по-прежнему тошнит, нетвердой походкой я иду в ванную, и меня снова рвет. В ванной на полу тоже лужа мочи, а оттого что я, наверно, упала с унитаза, старая блевотина перепачкала сиденье. Халат висит на крючке за дверью ванной, я надеваю его. Ополаскиваю лицо, стараясь не смотреть в зеркало. Господи, ну и вид! Трясущейся рукой чищу зубы, стараюсь пригладить всклокоченные волосы. Боже мой, я выгляжу как полное дерьмо. Снова.
Помню такой случай несколько лет назад. Однажды вечером дома Билл позволил мне выпить два коктейля, но я припрятала бутылку в туалетном бачке. Пошла туда по нужде, а заодно хлебнуть из бутылки. Я не возвращалась, и Билл, который, по обыкновению, сидя в кресле, читал газету, потягивал виски и курил, сказал Джимми: «Пойди глянь, как там мать, сынок». Джимми — ему было двенадцать — зашел в туалетную комнату и увидел, что я свалилась с унитаза и лежу на полу в луже мочи, платье задралось, пояс с чулками спущен.
Да, все сначала. Эмиль стучит в дверь.
— Открой немедленно, Мари-Бланш.
— Сейчас, сейчас. Иду, Эмиль. Одну минуточку. Иду. Сейчас.
Я открываю дверь и тотчас вижу на лице Эмиля знакомое выражение. Сколько раз я читала его на лице Билла. Сперва недоумение, беспокойство, а потом, когда он замечает у меня за спиной пьяный тарарам в квартире и опять смотрит мне в лицо, беспокойство сменяется разочарованием, неодобрением, отвращением.
В конце концов Эмиль смотрит на меня печальными, измученными, запавшими глазами, в которых читается огромная безнадежность, и выражение лица смягчается, теперь в нем доброта и бесконечная печаль.
— Мне жаль, Мари-Бланш, — говорит он, — очень жаль. Прощай, дорогая.
Я сознаю, что никогда больше не увижу Эмиля Журдана. Слава богу, я догадалась купить побольше водки. Не придется лишний раз выходить из квартиры. Я сижу на диване в купальном халате, открываю бутылку на кофейном столике, делаю изрядный глоток. Да, это унимает нервы и тошноту в желудке. Делаю еще глоток. Меня ждет работа. Надо очистить гардероб, все это старье, надо навсегда избавиться от него, я не желаю все это видеть, там, куда я иду, мне ничего не понадобится.
Да, пусть деревенские забирают все мое имущество. Как же они будут благодарны. В безопасности замковой башни я, принцесса, могу позволить себе такую щедрость. Как красиво летят на улицу мои разноцветные юбки и платья, как соблазнительно качаются на ветках и лежат на крышах припаркованных внизу автомобилей мои бюстгальтеры и трусики. Жаль, никто не видит щедрости принцессы к подданным. Зато какой сюрприз будет для них утром, когда они увидят двор замка так красиво расцвеченным и найдут свою любимую принцессу свернувшейся в мягкой весенней траве, мирно спящей. Да, они будут очень тронуты.
Издавна говорят, что в предсмертные мгновения перед нами проносится вся наша жизнь, ускоренная история, как бы рассказанная в детской книжке-раскладушке. Но это, конечно же, неправда, так быть не может, ведь чего ради просто повторять в последние мгновения все, что нам уже известно, уже пережито? В любом случае подлинная история наших жизней начинается не с нашего собственного рождения. Нет, нам необходимо вернуться намного дальше вспять, проплыть против течения по древней реке пуповины, по материнскому току жизни, что связует нас сквозь поколения, насыщая пищей, а равно и давней семейной болью и отравой. И теперь я, странница, нагая, свободная от всех уз, летящая через пространство, стремительно летящая к земле, совершаю этот путь.
ЭПИЛОГ
Лозанна, Швейцария
Июнь 2007 г
Через сорок один год после смерти моей матери, Мари-Бланш, я поехал в Лозанну, вместе с подругой, Мари Тудиско, и ее шестнадцатилетней дочерью Изабеллой. Моя мать умерла, когда мне было шестнадцать, но истинную причину ее смерти я узнал лишь четверть века спустя, случайно встретив на углу одной из чикагских улиц ее старую подругу. Мне было тогда сорок один, и я верил тому, что отец рассказал перед своей смертью, ровно через двенадцать дней после смерти матери. По его словам, она умерла от цирроза печени, что ввиду ее алкоголизма казалось вполне логичным. Но в тот день, на ветреном чикагском углу, когда я столкнулся с подругой матери, которую не видел долгие годы после ее смерти, мы немного поговорили, и она сказала:
— Твоя мать была очень храбрая.
— То есть?
— Покончила с собой таким способом.
— Каким способом?
В этот миг она, разумеется, поняла, что я ничего не знаю, и побледнела.
— Прости, Джим, мне очень жаль… Я… я думала, ты знаешь. — Ничего, все нормально, а теперь расскажи мне остальное. И она рассказала.
У меня сохранились два письма, написанные матерью из лозаннской квартиры деверю, Джону Фергюсу, брату моего отца, который в 1965-м отвез ее в
Приехав в Лозанну, мы — Мари, Изабелла и я — в тот же вечер разыскали отель «Флорибель», теперь уже несколько обветшалый жилой дом; по стечению обстоятельств он оказался совсем недалеко от нашей гостиницы. Я поговорил с консьержкой, объяснил свое дело и узнал, что в угловую квартиру на пятом этаже, которую я описал, недавно въехал новый жилец. Она предложила мне зайти на следующий день, в субботу.
Позднее тем вечером я оставил Мари и Изабеллу в гостинице и один вернулся к «Флорибелю». Сел на бровку противоположного тротуара и закурил, глядя на людей, входящих в подъезд и выходящих. Вот подъехал автомобиль, припарковался у подъезда, из машины выскочил молодой парень, поспешил к дому. Его подружка, которая, очевидно, жила здесь, вышла из дверей, они обнялись, счастливо смеясь, и рука об руку побежали к машине. Наверно, собирались поужинать, или в кино, или на концерт. По тротуару подошла пожилая женщина, сосредоточенно тащившая за собой полную покупок хозяйственную сумку на колесиках. Наверно, она из тех, кто работает допоздна, и только сейчас возвращается домой. Когда она вошла в подъезд, оттуда вышли отец и дочь с маленькой собачкой на поводке, вывели питомицу на вечернюю прогулку.
Некоторое время я сидел на бровке, курил и наблюдал за домом. Потом за спиной у меня вырос полицейский, спросил по-французски, не может ли он мне помочь.
— Нет, спасибо, — ответил я. — Все в порядке.
— Что вы здесь делаете? — спросил он, явно расслышав американский акцент.
— Просто сижу. Это незаконно?
— Здесь не парк, сударь, — сказал полицейский. — Здесь жилой район, и у нас есть законы против праздношатающихся.
— Ладно, — сказал я, вставая. — Ухожу.
Я прогулялся вокруг квартала, увидел, что полицейский ушел, и снова сел на то же место на бровке тротуара. Время было позднее, улица затихла. Я сам не знал, чего жду или что надеюсь здесь найти. Бросил взгляд вверх, на угловую квартиру пятого этажа и представил себе свою мать, Мари-Бланш, карабкающуюся на балконную балюстраду. И в этот миг в окнах квартиры вспыхнул свет, раздвижная дверь отворилась. Должно быть, пока я гулял вокруг квартала, жилец вернулся домой и теперь в халате вышел на балкон. Отсюда я не мог определить, мужчина это или женщина, но человек подошел к перилам, прислонился к ним и стал смотреть на озеро, на переливчатые огни французского Эвиана. У меня по спине пробежали мурашки, руки покрылись гусиной кожей.
— Не прыгай, мама, — прошептал я и заплакал. — Пожалуйста, не прыгай.
Человек немного постоял на балконе, повернулся и ушел в комнату.
На следующий день Мари, Изабелла и я вернулись к отелю «Флорибель», поднялись по лестнице на пятый этаж, и я постучал в дверь угловой квартиры. Открыл молодой человек.
— Извините за беспокойство, — сказал я по-французски, — но когда-то, много лет назад, в этой квартире жила моя мать. Я специально приехал из Америки. Может быть, вы позволите мне увидеть квартиру?
— Да, конечно, — любезно ответил молодой человек, — Но я только что въехал, так что простите за беспорядок.